Сироты вечности полностью

О деревьях твердых пород Шекспир, кажется, не сказал ничего, хотя действие его любимых комедий «Как это вам понравится» и «Сон в летнюю ночь» происходит в чудесном лесу, густом и темном. Но он оставил нам отпечаток своего уникального сознания, своих умственных интересов и чисто человеческих аппетитов – все это сохраняется во временно́й капсуле его пьес, как в многогранном зеркале, показывающем нам (как показывало ему) проблески человеческого потенциала с именами Гамлет, Яго, Фальстаф, Клеопатра, Розалинда и Лир.

Мои собственные герои, дорогие мне одному, возможно – даже наверняка, – сильно уступают в масштабности вышеназванным, но для меня они значат так много именно из-за сходства своих разнообразных искривлений с шекспировскими характерами, и треснутое зеркало собственного изобретения показывает мне людей (ладно-ладно, не людей, а литературные персонажи, но точные слова или социальная энергия Фуко никогда не заменят нам человечности), показывает мне фигуры с именами: Ричард Бедекер, Мелани Фуллер, Джо Лукас, Джереми Бремен, Дуэйн Макбрид, Корди Кук, Поль Дюре, Рауль Эндимион, Энея, Дейл Стюарт, Роберт С. Лузак.

А теперь и Норман Рот.

Сэмюел Джонсон дал как-то простой рецепт ясного мышления, который подходит и для ясности видения: «Прежде всего очистите свой ум от ханжества».

То, что видит Норман Рот в «Конце гравитации», и то, чего он не видит, но прозревает сквозь неспособность видеть, быть может, и не назовешь всеохватывающим взглядом. Это всего лишь попытка умирающего человека в конце одной из коротких человеческих эр увидеть все ясно, как Рембрандт, чей пронзительный взгляд устремлен через миры и время.

Увидеть все целиком; иначе – распад и отчаяние.

В тридцати восьми тысячах футах над арктическими льдами Норману Роту снится сон о невесомости.

Отец учит его, четырех– или пятилетнего, плавать в океане, около их летнего домика на Лонг-Айленде. Рот лежит на спине в соленой воде, в твердой люльке отцовских рук, и заставляет себя не напрягаться. Волны разбиваются о берег, и мальчик, хоть и нервничает, старается дышать в такт прибою. «Расслабься, – говорит отец. – Просто лежи на воде, и все. Пусть море за тебя работает. Сейчас я тебя отпущу».

И он отпускает, но держит руки наготове на случай, если ребенок уйдет под воду. Ребенок под воду не уходит. Он качается, поднимаясь и опускаясь на длинных волнах, крепко-накрепко зажмурившись, раскинув в стороны ручки и ножки. Не открывая глаз, он улыбается, охваченный ужасом и радостью. В ушах гремит прибой.

Рот открывает глаза. Шум прибоя переходит в шум вентилятора в затемненном салоне первого класса «Боинга-747», и Норман Рот уже не ребенок, а усталый мужчина средних лет. Потерев глаза, он поправляет вентилятор у себя над головой и снова их закрывает.

Затемненная больничная палата. Рот, по виду того же возраста, что и в самолете, сидит у постели умирающего отца в самые темные часы ночи. Старик уже несколько дней в коме. Измученный, одинокий во мраке, Рот прислушивается к его трудному дыханию – оно не так уж отличается от шума прибоя, накатывающего на давно забытый лонг-айлендский пляж. При тусклом свете Рот бросает взгляд на часы.

Отец внезапно садится. Его открытые глаза смотрят на что-то в изножье кровати. В них нет страха, только интерес – очень большой интерес.

Пораженный Рот, придвинувшись, обнимает отца за худые, изглоданные раком плечи:

– Папа?