Консультант взял конфетку и снова кивнул. Миссис Хоппер вела четвертый класс, в котором училась Мария. Миссис Хоппер проработала в школе восемнадцать лет, но никогда не сообщала о возможных случаях насилия над детьми и не посылала учеников к консультанту или школьному психологу. Консультант сверился с записями.
– Ладно, – сказал он, – кажется, большая перемена сейчас закончится. Ты, наверное, хочешь построиться со своим классом на улице?
– Да, – ответила Мария, стоя у двери. – Вы же никому ничего не расскажете, правда?
Консультант щелчком отправил фантик от конфеты в корзину, которая стояла в углу, промахнулся, встал, чтобы поднять фантик с пола, пожал Марии руку и мягко ответил:
– Нет, я никому ничего не расскажу.
Разговоры в учительской Лома-Линда вертелись вокруг чрезмерной загруженности учителей, тупости учеников и бездарности спущенной сверху программы по математике. Время от времени единственный мужчина среди учителей пытался завести с консультантом разговор о спорте, но, наталкиваясь на полное равнодушие, отступался.
Консультант вообще редко открывал рот в учительской, однако неизменно присоединялся к остальным учителям за ланчем.
Иногда миссис Хоппер или кто-нибудь еще пытались втянуть его в разговор, который только на первый взгляд мог сойти за дружеское подтруниванье, а на самом деле затевался ради того, чтобы покритиковать его работу.
– Признайте, – сказала миссис Хоппер в четверг, как раз в тот день, когда Мария заглянула к консультанту, – что статистика так называемого жестокого обращения с детьми возмутительно преувеличивается.
Консультант поправил очки, через трубочку втянул молоко из пакетика и, казалось, некоторое время размышлял, прежде чем ответить.
– Напротив, – промолвил он своим сводящим с ума вкрадчивым голосом, – она возмутительно преуменьшается. В прошлом году различными социальными службами были зафиксированы почти два миллиона триста тысяч случаев жестокого обращения с детьми, включая более ста сорока двух тысяч случаев сексуального насилия – как правило, со стороны ближайших родственников. Если признать, что социальными службами фиксируются только от пятнадцати до двадцати процентов случаев, то ежегодно пятнадцать миллионов детей подвергаются насилию со стороны взрослых.
Миссис Хоппер рассмеялась:
– А что я говорила! Это же абсурд! Невозможно поверить, что такое количество родителей избивают своих детей. К тому же некоторым небольшая порка не повредила бы. Господь свидетель, в школах было бы не в пример тише, и ученики вели бы себя как шелковые, если бы нам хоть раз позволили примерно их наказать.
Консультант улыбнулся и с хлюпаньем втянул через трубочку остатки молока. Перешептываясь, миссис Хоппер и миссис Бердетт удалились. Консультант остался в одиночестве приканчивать свой морковный торт. Ему единственному не нужно было спешить в класс после ланча. Что, с точки зрения коллег, добавляло еще один пункт к списку его прегрешений.
Томас Кальдерон вышел из таверны «Красная дверь» около двух пополуночи и побрел по Третьей улице к дому. Ночка выдалась скверная. Почти все пособие жены он просадил на выпивку, остатки проиграл в бильярд Эрни и ребятам. Дома надо будет проверить, горячий ли ужин. А если нет, разбудить Донну или эту мелкую мерзавку Марию Консуэло. Разогревать ужин – ее забота.
И лучше бы ей не нарываться.
Томас завернул за угол и остановился. Между ним и Третьей улицей стоял какой-то тип. Поначалу Томас напрягся – незнакомец был весь в черном: черная водолазка, черные брюки, черные ботинки военного образца и даже черная лыжная маска. Присмотревшись, Томас выдохнул – не таким уж грозным выглядел этот тип, руки в перчатках были пусты, а у Томаса с собой пятидюймовый французский складной нож, который давным-давно дал ему кузен Эрнесто.
– Какого черта тебе нужно? – Томас чувствовал, что язык заплетается, но он взял себя в руки, сделал два шага по направлению к незнакомцу, сунул руку в карман куртки и вытащил нож. С тихим щелчком выскочило лезвие. Прижав его большим пальцем, Томас принялся размахивать рукой взад-вперед, как в былые лихие денечки в родном квартале. Ублюдок не двинулся с места. Если бы не блеск его глаз в тусклом свете фонаря, падавшем с улицы, Томас решил бы, что это манекен с витрины, который забыли в переулке.
– Прочь с дороги,
Томас подошел ближе.
Наконец-то мужчина в черном двинулся с места, заслоняя Томасу проход слева. Его руки были пусты.
– Ладно. – Томас пожал плечами и усмехнулся. – Думаю, у тебя не меньше прав тут ошиваться, чем у меня.
Мужчина в черном стоял как вкопанный. Томас резко обернулся, рванулся вперед, пригнулся и выбросил руку. Он помнил ощущение, с каким лезвие входит в живот соперника, помнил чувство в руке, сжимающей нож, когда лезвие устремляется вверх и находит сердце.
