– Левые никогда не дадут тебе помилования. Можешь быть уверен. Они слишком лицемерны, слишком непримиримы, им не понять сицилийских нравов. Да, бедняки получат землю, но оставят ли им то, что вырастет на ней? Ты представляешь себе наших людей, работающих в кооперативе? Господи боже, да они убивают друг друга в спорах из-за того, в какое платье, белое или красное, нарядить статую Девы Марии для церковной процессии!
Все это было сказано с едким красноречием оратора, желающего, чтобы слушатели понимали, что он преувеличивает, но в то же время сознавали – в его словах есть немалая доля правды.
Гильяно едва заметно улыбнулся. Он знал, что однажды может наступить момент, когда ему придется убить этого человека, но само присутствие дона Кроче, мощь его личности заставляли Гильяно ежиться при этой мысли. Как будто, допуская такое, он восставал против собственного отца, против глубинных семейных связей. Ему предстояло принять решение – самое серьезное с тех пор, как он оказался вне закона.
Тури мягко сказал:
– По поводу коммунистов я с вами согласен. Они не для сицилийцев. – Сделал паузу, чувствуя, что настал момент подчинить дона Кроче своей воле. – Но если я сделаю за Рим грязную работу, мои люди будут вправе ожидать награды. Что Рим может нам предложить?
Кроче допил свою чашку кофе. Гектор Адонис подхватился, чтобы заново ее наполнить, но дон сделал ему знак не спешить. А потом сказал Гильяно:
– Мы и так обращались с тобой снисходительно. Андолини поставляет тебе информацию о перемещениях
Гильяно уже принял решение, но хотел получить максимум гарантий. Он сказал:
– Я согласен практически со всем, что вы говорите. Я люблю Сицилию и ее народ и, хотя живу бандитом, верю в справедливость. Я на все готов, чтобы вернуться к родителям домой. Но как вы заставите Рим сдержать данные обещания? Вот в чем суть. Услуга, о которой вы просите, опасная. Я должен быть уверен, что получу награду.
Дон задумался. Потом ответил, медленно и взвешенно:
– Ты имеешь право быть осторожным. Но у тебя есть планы, которые я передал профессору Адонису. Сохрани их как подтверждение договоренности с министром Треццей. Я постараюсь раздобыть другие документы, которые ты сможешь использовать таким же образом и которые Рим не захочет видеть обнародованными в газетах. И, наконец, я лично гарантирую тебе помилование в случае, если ты справишься с задачей и христианские демократы победят на выборах. Министр Трецца питает ко мне величайшее уважение и никогда не нарушит своих обещаний.
Лицо Гектора Адониса вспыхнуло от радостного возбуждения. Профессор уже представлял себе счастье Марии Ломбардо при возвращении сына домой. Он понимал, что Гильяно действует из необходимости, но думал, что альянс дона Кроче с Гильяно против коммунистов может стать первым звеном в цепи, которая свяжет двоих мужчин настоящей дружбой.
То, что великий дон Кроче гарантирует помилование от правительства, впечатлило даже Пишотту. Однако Гильяно видел подвох в предложении дона. Откуда ему знать, что не сам дон все это придумал? Что планы не украдены? Что министр уже не наложил на них вето? Ему требовалось лично повидаться с Треццей.
– Это меня успокаивает, – сказал Гильяно. – Ваша гарантия доказывает доброту вашего сердца. Не зря на Сицилии вас зовут Добрая Душа. Однако Рим славится предательствами, а политики – все мы знаем, что они за люди. Я хотел бы, чтобы кто-то, кому я доверяю, выслушал обещание Треццы из его собственных уст и получил от него подтверждающий документ.
Дон остолбенел. На всем протяжении встречи он испытывал к Тури Гильяно подлинную теплоту. Думал, как бы ему хотелось, чтобы этот юноша был его сыном. О, если б они могли править Сицилией вместе! И как уместно он сказал: «Целую руку». Редкий случай, когда дон был искренне очарован. Однако теперь он понял, что Гильяно не доверяет его гарантиям, и теплота в нем угасла. Он заметил, что эти странные полуприкрытые глаза всматриваются в него настороженно, ожидая еще доказательств, еще подтверждений. Слова дона Кроче Мало ему недостаточно.
Наступило долгое молчание. Дон решал, что ему сказать, остальные ждали. Гектор Адонис пытался скрыть свое разочарование настойчивостью Гильяно и страх перед реакцией дона. Белое рыхлое лицо отца Беньямино приобрело сходство с мордой оскорбленного бульдога. Наконец дон заговорил, успокоив их всех. Он догадался, что у Гильяно на уме и чего тот ждет.
