Однако ни ступеней, ни дверей, ни косяка не было: словно лаз в землянку или нору гигантского хорька.
В конце хода не было видно ничего. Только чернота.
Впрочем, из-под здания просачивались кислые запахи, наводящие на определенные мысли. И доносились голоса – приглушенные не то слова, не то стоны, не то оба вместе. Казалось, будто запахи и звуки издает сама тьма, ибо трудно было представить себе, что в глубинах этой ямы скрывается что‑нибудь, кроме забвения.
И в каком‑то смысле ничего другого там и не было.
– Фэт Чой очень горевал, когда не смог выкупить Хок Гап, – сказал Чарли. – И попытался заглушить боль…
– Опиумом.
Диана заглянула в дыру. Впервые с момента нашего знакомства я разглядел у нее на лице нечто вроде страха.
– Это опиумная курильня? – спросил я.
– Худшая в Чайна-тауне. А значит, скорее всего, худшая в мире. Когда человек хочет исчезнуть, – Чарли кивнул на темную дыру, – лучше места не найти. Если действительно хотите найти Фэт Чоя, начинать искать нужно отсюда.
Думаю, Чарли ожидал, что мы впадем в нерешительную задумчивость, начнем суетиться и сделаемся менее решительными в своем маленьком крестовом походе.
И, будь моя воля, я бы удовлетворил его ожидания. Однако, как часто бывает в присутствии брата, воля была не моя.
– Ну, чего же мы ждем? – бросил Старый, нырнул в лаз и исчез во мраке.
– Чтобы нас кто‑нибудь отговорил? – крикнул я ему вслед.
Сколько бы мы ни пререкались, я поклялся пойти за братом хоть в ад. Видимо, пришла пора выполнить обещание – в буквальном смысле.
Я спрыгнул в яму и пошел вперед, во тьму.
Вот что удивило меня в аду: очень низкие потолки.
Траншея, в которую я запрыгнул, быстро превратилась в туннель, и прежде, чем глаза успели привыкнуть к темноте, я ободрал свой еще незаживший череп о гнилые доски – не то потолок подземного хода, не то пол стоящего над ним здания. Впрочем, мой тихий стон не остановил Густава. Туннель убегал влево, и братец тоже мчался туда.
Из-за поворота, за которым скрылся Старый, пробивался тусклый желто-оранжевый свет, и я двинулся туда, ссутулив плечи и потирая макушку.
Завернув за угол, я увидел брата, который стоял перед длинноусым китайцем, сутулившимся еще сильнее меня. Можно было бы подумать, что он пытается дотянуться руками до носков ног, если бы усач не смотрел снизу вверх на Густава, так скособочив голову, будто она сидела на плечах задом наперед. Горбун что‑то залопотал по-китайски, а потом еще больше изогнул шею, заглядывая нам за спину.
– Дайте ему пять долларов, – велел Чарли-Фриско Диане, которая подошла вместе с ним. – Это его обычная плата, когда я кого‑то привожу.
– Так вы уже здесь бывали? – спросил я.
– О, всего лишь раз восемьдесят или девяносто.
– Постойте, – сказал Старый, – вы хотите сказать, что вы… этот, как его…
– Гид? – подсказал я.
Густав щелкнул пальцами:
– Точно. Вы гид, водите сюда туристов?
Чарли пожал плечами:
– В том числе. А вы как думали? Что я кондуктор трамвая?
– Неужели находятся туристы, которые хотят увидеть такое место? – удивился я.
– Каждый день. Единственное, что интересует их еще больше, – невольничий рынок под переулком Сент-Луис.
Я ожидал, что он рассмеется, но напрасно. Если Чарли и шутил, то с абсолютно каменным лицом.
– Давайте же, – он указал на горбуна, – платите.
Диана взглянула на Густава, и тот отрывисто кивнул. Она полезла в сумочку, и горбун отошел к ней, предоставив мне возможность впервые увидеть своими глазами опиумную курильню.
Я, конечно, читал о подобных притонах в рассказах, одним из которых был «Человек с рассеченной губой» доктора Ватсона, приятеля Шерлока Холмса. Конечно, добрый доктор описывал «гнусную душегубку» в далеком Лондоне, но его описание вполне подходило и к тому, что я видел перед собой.
У Ватсона была «узкая и длинная комната, полная густого бурого опиумного дыма и уставленная рядами деревянных нар, точно трюм эмигрантского корабля». Наша тоже была вытянутая и дымная, освещенная лишь двумя тусклыми лампами с прикрученными фитилями и оранжевыми отсветами углей, горевших в небольшой жаровне. Однако нар тут не было, лишь изодранные холщовые лежанки, да и само помещение напоминало скорее превращенную в ночлежку угольную шахту, чем трюм судна. Или скорее арахисовую шахту: как оказалось, опиумный дым по запаху очень похож на жженые земляные орехи.
Дальний конец комнаты загораживал грязный серый занавес, видимо обеспечивая приватность избранным клиентам. Прочие оставались на виду – и, судя по всему, им было наплевать.
