У него чуть плешивая голова, усики, прямой нос. На лице смесь родовитости и вырождения, печать старости, которая наступает преждевременно, но потом не развивается, как бы консервируясь в чуть дряблых, но розовых щеках, в мешочках под глазами, в тусклых, но еще зорких и настороженных глазах. Нет сомнения, что когда он вернется в Англию, то будет носить полосатые брюки, черный смокинг, котелок и ходить с черным свернутым зонтиком в любую погоду — в дождь или вёдро. И выставит свою кандидатуру в палату общин. Хотя, быть может, и не пройдет.
— Я не уверен, что мне следует ввязываться в здешние дела, сэр, — ответил Голдсмит. — Вы знаете мою инструкцию: пробиться в Тифлис и установить связь с полковником Пайксом.
— Едва ли вам это удастся. Дорога на Тифлис плотно закрыта протурецки настроенными мусульманами на много десятков миль к западу и востоку от Гянджи.
— Пустяки!.. Добрался же я до Баку, — пожал плечами Голдсмит.
— Я отдаю дань вашему мужеству и находчивости, капитан. Не сомневаюсь, что вы и теперь пробьетесь к вашей цели. Но следует ли? Обстановка на Кавказе в корне изменилась. Наша военная миссия в Тифлисе без Денстервиля ничего не может поделать. А главная помеха для продвижения генерала на Кавказ находится здесь, в Баку.
— И на этом основании вы утверждаете, что главной нашей целью отныне должен стать Баку, а не Тифлис?
— Да. И доклад нашего милейшего Патрика подтверждает то же самое.
Голдсмит снова внимательно посмотрел на вице-консула. Патрику Бойлю было под тридцать, но его красивое лицо выражало не то усталость, не то равнодушие. Или это была рано приобретенная способность скрывать свои мысли и чувства?
— Я этого не утверждаю, сэр. Я просто обращаю ваше внимание на то, что теперь, с возвращением Шаумяна в Баку, этот город, по-видимому, станет базой, откуда русская революция начнет распространяться на весь Кавказ.
— А это и означает, что теперь главной нашей целью должен стать не Тифлис, а Баку, — уверенно заключил Мак-Донелл.
Голдсмит переводил взгляд с одного на другого. Он видел, что консул явно игнорирует особое мнение своего заместителя. На шахматной доске большой политики Мак-Донелл до сих пор был пассивной пешкой, но, если центром английской политики на Кавказе будет признан именно Баку, тогда он станет ферзем. Это Голдсмит отлично понимал. Но что же нужно этому скучающему молодому человеку?
— А не преувеличиваете ли вы значение главаря здешних большевиков? — Голдсмит сел в другое кресло у камина и начал ворошить щипцами угли. — Из вашего доклада видно, что это, действительно, энергичный и смелый мятежник. Но сокрушение существующих порядков — не самое трудное. Куда труднее установить новый порядок, создать хозяйство, управлять народом и, главное, выдержать борьбу с другими государствами. Для этого надо кое-что знать! Между тем вашего Шаумяна однажды выгнали со второго курса Рижского политехнического института, где он изучал химию, а с философского факультета Берлинского университета он сам ушел, не закончив курса...
— Простите, сэр, — Бойль сделал нечто вроде поклона, — но, по-моему, в наши дни это даже является преимуществом. Ведь недоучки не несут на плечах груза устаревших понятий и предвзятых мнений.
Голдсмит, с интересом наблюдавший за собеседником, спросил:
— Простите, Бойль, а что вы окончили?
— Увы, Оксфорд, сэр! — почти с вызовом ответил тот.
Мак-Донелл ждал, что Голдсмит тут же нанесет надлежащий удар, но капитан в это время думал совсем о другом. Ну, конечно, это наш! Из тех молодых людей, которые знают, что для них уготованы теплые местечки наверху, но пока что ворчат на стариков и разглагольствуют о том, как бы они хорошо все устроили, если бы им позволили уже сейчас погрузиться в соответствующие кресла...
— Надеюсь, вы не считаете это вашим самым большим недостатком? — не выдержав, спросил Мак-Донелл.
Бойль посмотрел на консула ничего не выражающими глазами.
— Должен признаться, сэр, что я стараюсь не очень уж поддаваться влиянию идей, которые мне там внушали!
На лбу Мак-Донелла прорезалась глубокая морщина.
— Я вынужден сообщить вам, Патрик, что парадоксы в стиле Оскара Уайльда и Бернарда Шоу не в моем вкусе! — довольно резко произнес он.
Консул встал и некоторое время неслышно шагал по мягкому ковру. И вдруг совершенно иным тоном проговорил:
— «Мудрый должен задумываться более над своими делами и над своими упущениями, нежели над грехами других...»
Бойль воззрился на него, потом перевел удивленный взгляд на капитана.
— Это Будда, мой друг, — любезно пояснил тот, — и он же сказал: «Натура человека никогда не будет совершенной, если его вера ненадежна, если он не знает настоящих законов жизни, если мир его ума нарушен...»
В глазах Мак-Донелла, смотревшего на Голдсмита, появилось нечто вроде нежности. Бойль вдруг почувствовал себя так, словно попал в среду заговорщиков, объясняющихся на своем условном жаргоне. Черт побери этих кичливых выкормышей департамента по делам Индии!
