Потом стал прислушиваться. Где-то наверху, где были расположены апартаменты консула, раздавались шаги. Это «старый шут» готовился к походу. «Все-таки наши старики энергичны и не лишены романтики. Ведь переодевается русским солдатом, чтобы направиться в Персию и встретиться с Денстервилем... Что ж, мне надо тоже вставать. Провожу его и Голдсмита, потом высплюсь».
Из письма наркому по делам национальностей Сталину в Москву.
Баку, 3 марта 1918 года:
«Я написал позавчера письмо Вам с изложением положения вещей, которое везут товарищи Колпинский и Петросян. С ними же... посылаю еще пакеты, касающиеся флота, и просьбу Военно-революционного комитета об ассигновании 10 миллионов руб. Относительно флота я, кажется, писал уже, что мы решили не ликвидировать его, а реорганизовать. Дело очень сложное и запутанное. Мы создали комиссию по реорганизации, которая работает под моим председательством. Для нас настолько важно спешно реорганизовать и усилить флот, что я решил из-за него задержаться здесь и уделяю ежедневно 5—6 часов времени. Без флота нам было бы почти невозможно удержаться.
Скажу два слова и о Военно-революционном комитете Кавказской армии. Мы решили сохранить этот комитет, несмотря на демобилизацию армии, чтобы не быть связанными всякими дашнакскими, правоэсеровскими и мусаватистскими фракциями, которые участвуют в Бакинском Совете. Военно-революционный комитет состоит почти исключительно из большевиков и нескольких левых эсеров, хороших ребят. Этот комитет подчиняет себе все вооруженные силы Баку и является, вернее хочет стать, штабом всей Красной Армии на Кавказе. Работаем в полном контакте. Собрались все активные работники с фронта, и работа идет с лихорадочной быстротой и успешно. 10 миллионов следует перевести им. Если мне послана та сумма, за которой я посылал, я мог бы из этой суммы выдать им. Те 30 миллионов, которые привез Кобозев, находятся в распоряжении Исполнительного комитета. Государственный банк и Казенная палата затрудняли дело формальностями, но дело уладилось. Мне понадобилось на днях взять 160 тыс. рублей для флота. Исполнительный комитет выдал немедленно, но было бы все-таки лучше, чтобы деньги были в прямом моем распоряжении или в распоряжении Военно-революционного комитета...
Относительно орудий для дашнаков прошу оформить дело так, чтоб окончательное решение вопроса зависело от меня на месте. Смотря по конъюнктуре, мы и решим здесь. Я не жду изменения в их политике, но лучше, если они больше будут зависеть от нас на месте.
Из Тифлиса я получил сообщение, что вопрос об отделении (Закавказья от России) не был решен на сейме окончательно, а был передан в комиссию после доклада Жордания. На самом деле для партий на сейме вопрос считается решенным, и с этим закулисным пока решением они поехали на мирные переговоры (с турками). Из Тифлиса сегодня по прямому проводу передавали, что в Тифлисе и в других местах Закавказья, в том числе и в Грузии, устраиваются массовые митинги с протестами против отделения и против Закавказского сейма. Мы так оторваны от Тифлиса, что более точных сведений сообщить не могу. Прими мой горячий привет.
Это были сумасшедшие дни.
Все спешили — большевики и мусаватисты, меньшевики и эсеры, дашнаки и англичане. Все они были сцеплены между собой, словно колеса часового механизма, и достаточно было одному колесу ускорить ход, как невольно убыстрялся бег и остальных. А пружиной, заводящей весь этот сложный механизм, был Шаумян.
Шаумян и его секретарь Кузнецов устроили свою канцелярию в здании Баксовета. В качестве личного секретаря Шаумян взял молодую большевичку Анну Тер-Осипову, невесту Корганова. Джапаридзе подобрал ему из отряда охраны Баксовета телохранителем бывшего матроса с канонерской лодки Илью Игнатова. Фиолетов сказал: «Знаешь, в этом городе, да еще в такое время, рядом с тобой обязательно должен быть и один азербайджанец» — и привез с промыслов молодого большевика Анвара Сеидова. Корганов же, расщедрившись, уступил своего шофера, фронтовика-карабахца Вагана, уже не раз отличавшегося хладнокровием и мужеством.
Но на первых порах Шаумяну не так уж много приходилось сидеть в своем кабинете. После того, что случилось в Шамхоре и Гяндже, в Тифлисе и других местах Закавказья, он понимал, что приближается час решающей схватки и в Баку. То зыбкое равновесие сил, которое существовало здесь, скоро должно было нарушиться. Опасаясь этого, он, член Центрального Комитета партии, не поехал на начавшийся в первых числах марта в Москве экстренный Съезд, на котором обсуждался важнейший вопрос — заключать ли с Германией позорный, кабальный мир? Боялся, что, в его отсутствие, в Баку и без того слабая Советская власть будет сметена начисто...
