— Да... Плохо дело, — согласилась Анна.
— Ну, ничего! Все же мы верим, что классовое сознание рано или поздно возьмет верх, что мусульманское крестьянство поймет, где настоящая правда, — сказал Азизбеков. — Когда мы разъясняем им, что к чему — крестьяне принимают резолюции о верности Советской власти и нежелании драться с братьями — армянами и русскими... — Вдруг он остановился, спросил: — А поесть здесь что-нибудь не найдется?.. Я хотел заехать домой, поесть и отдохнуть, да, видно, не придется.
— Хотите, я сейчас сбегаю вниз в отряд охраны и что-нибудь достану?
Азизбеков издал нерешительно «гм», и в это время зазвонил телефон. Анна взяла трубку.
— Вас слушают... А, Вартан, это ты?.. Нет, но скоро вернутся... Хорошо, передам... — Повесила трубку и сказала Азизбекову: — А это уже от другого генерала, от Багратуни. Сегодня уже третий раз звонит, хочет встретиться со Степаном Георгиевичем.
— Кажется, этот Вартан, с которым вы сейчас говорили, адъютант генерала? — осторожно спросил Азизбеков.
Анна улыбнулась.
— Да. И мой родной брат... Вы ведь это хотели спросить?
— Видите, у армян тоже все перепуталось, — улыбнулся Азизбеков. — Брат — дашнак, а сестра — большевичка и работает у самого Шаумяна!
— Да мой брат вовсе не дашнак, товарищ Азизбеков!.. Как и многие офицеры, он политически неграмотный человек, это верно. Он только одно знает — надо спасать от турецкого нашествия армянский народ. И, так как генерал Багратуни собирается отправиться в Армению на войну с турками, Вартан дал согласие быть его адъютантом.
— Ну-ну, я же вас ни в чем не упрекаю, — засмеялся Азизбеков и вытащил из кармана жилета большие часы. — Ладно, вот что, Анечка. Я сейчас спущусь в отряд охраны, а как только Степан вернется, дайте мне знать. Хорошо?
Он ушел, а Анна погрузилась в раздумье о только что услышанном. И еще — о самом Азизбекове. Ведь вот какой человек: устал, голоден, на нем лица нет, но стоило задать ему серьезный политический вопрос — и он забыл все, начал объяснять со всей обстоятельностью что к чему... И как просто, ясно, не пытаясь приукрасить действительность.
Она вспомнила рассказы старших товарищей о мужестве и революционной пылкости Азизбекова. В особенности запомнился ей такой случай. Тогда Мешади было лет двадцать с небольшим, он учился в Петербургском политехническом институте. Однажды студенты узнали, что их подруга, студентка Ветрова, посаженная в Петропавловскую крепость за революционную работу, была доведена издевательствами жандармов до такого состояния, что облилась керосином и сожгла себя. Эта весть возмутила все студенчество — и революционно настроенное и тех, кто к политике никакого отношения не имел. Было решено отслужить по погибшей панихиду в Исаакиевском соборе. И тогда случилось невероятное: по призыву Азизбекова в собор явились и студенты-мусульмане. Но, когда там собралось более десяти тысяч человек, стало известно, что по приказу градоначальства панихида отменена и священник не прибыл в собор. И тут Азизбеков крикнул:
— Что ж, нет попа — отслужим гражданскую!
И, запев революционную песню, он двинулся к выходу. Ее подхватили остальные. Церковная панихида превратилась в мощную политическую демонстрацию. Понятно, что, когда полиция напала на демонстрантов, первым был арестован Мешади Азизбеков...
Из раздумий Анну вывела женщина в чадре, которая тихонько приоткрыла дверь, заглянула в приемную. Два блестящих глаза быстро обшарили всю комнату и скрылись под чадрой.
— Вам кого, сестрица? — по-азербайджански спросила Анна.
Тоненькая женщина, с головы до ног закутанная в цветастую чадру, несмело вошла в приемную и остановилась у двери.
— Мне брата... Анвара, — тихо прошентала она.
— Ах, Анвара!.. Вы его сестра, да?
Та кивнула и молча показала какой-то сверток.
— Он уехал с товарищем Шаумяном, но вот-вот вернется, подождите тут. — Анна встала и, взяв женщину за руку, подвела к дивану. — Садитесь... И снимите чадру, здесь тепло.
Женщина отрицательно покачала головой.
— Ну, как хотите. А как вас звать?
— Лейли... — едва прошептала та.
— Очень хорошее имя. А меня зовут Анна, я работаю здесь, с вашим братом. — Анна подошла к двери и, выглянув в коридор, воскликнула: — Вот и они!
Действительно, через минуту в приемную вошли трое: гигант-матрос в черной морской шинели и бескозырке, такой же великан в стареньком пальто и небольшого роста человек в кожаной тужурке.
— Вах, Лейли, ты здесь? — громовым голосом закричал тот, что был в пальто. У него было смуглое лицо, небольшие усы под орлиным носом и сросшиеся на переносице широкие брови.
Лейли, встав, поклонилась брату и молча протянула сверток — завязанную в платок кастрюлю.
— Ого, ребята, вот кстати: плов с кишмишем! — Анвар повернулся к сестре: — Это хорошо, а то с утра на ногах и ничего не ели... Ну, как наши — отец, мать, дети?
Лейли оглянулась на присутствующих, сказала тихо:
— Отец снова болен.
— Опять ноги?.. Ну да, конечно, к весне его «рематиз» скручивает.
— А мама спрашивала, почему третий день не приходишь домой.
