«Если мы вынуждены были демобилизовать армию, то мы отнюдь не забыли, что путем одностороннего приказа втыкать штык в землю войну кончить нельзя, — говорил на этом съезде Ленин. — Как вообще вышло так, что ни одно течение, ни одно направление, ни одна организация нашей партии не были против этой демобилизации? Что же мы — совершенно с ума сошли? Нисколько. Офицеры, не большевики, говорили еще до Октября, что армия не может воевать, что ее на несколько недель на фронте не удержать. Это после Октября стало очевидным для всякого, кто хотел видеть факт, неприглядную горькую действительность, а не прятаться или надвигать себе на глаза шапку и отделываться гордыми фразами. Армии нет, удержать ее невозможно. Лучшее, что можно сделать, — это как можно скорее демобилизовать ее. Это — больная часть организма, которая испытывала неслыханные мучения, истерзанная лишениями войны, в которую она вошла технически неподготовленной и вышла в таком состоянии, что при всяком наступлении предается панике. Нельзя винить за это людей, вынесших такие неслыханные страдания. В сотнях резолюций с полной откровенностью, даже в течение первого периода русской революции, солдаты говорили: «Мы захлебнулись в крови, мы воевать не можем». Можно было искусственно оттягивать окончание войны, можно было проделать мошенничество Керенского, можно было отсрочить конец на несколько недель, но объективная действительность прокладывала себе дорогу. Это — больная часть русского государственного организма, которая не может выносить долее тягот этой войны. Чем скорее мы ее демобилизуем, тем скорее она рассосется среди частей, еще не настолько больных, тем скорее страна сможет быть готовой для новых тяжелых испытаний. Вот что мы чувствовали, когда единогласно, без малейшего протеста принимали это решение, с точки зрения внешних событий нелепое, — демобилизовать армию. Это был шаг правильный. Мы говорили, что удержать армию — это легкомысленная иллюзия. Чем скорое демобилизовать армию, тем скорее начнется оздоровление всего общественного организма в целом».
И теперь здесь, в Баку, Шаумян на собственном опыте убедился в правоте этих слов. Не только для солдат, прибывших с Шаумяном из Тифлиса, но и для старых частей Бакинского гарнизона весь смысл революции в эту пору сводился к единственному слову: домой!.. Приближалась весна, надо было делить землю и начинать пахоту и сев. И всеми овладело одно: домой, чтобы отогреться от окопной стужи, и потом — пахать и сеять.
С этим ничего нельзя было поделать. С каждым эшелоном, отправляющимся на север, из Баку уходила военная сила, на которую до сих пор опирались большевики. Теперь соотношение сил резко менялось в пользу противников. С Западного фронта в Баку прибыл Татарский полк Дикой дивизии, который поступил в распоряжение Мусавата. Солдаты и офицеры армяне большей частью шли к дашнакам.
В первый день после возвращения Шаумян сделал доклад в Бакинском комитете партии, а на следующий день на общегородской партийной конференции — о положении на Кавказе. Он не скрывал, что Советская власть в Баку висит на волоске и, если в кратчайший срок не будет создана реальная сила из бакинских пролетарских элементов, Баку будет потерян, как и весь остальной Кавказ.
К счастью, теперь для создания такой силы имелись два важных условия: военное руководство и оружие, переданное эшелонами в распоряжение Бакинского комитета партии. И Шаумян не зря хвалил этих чудесных ребят из военревкома — Корганова, Шеболдаева, Малыгина, Ганина, Габышева и других: они за короткий срок проделали невероятную работу. Кроме уже существующих нескольких красногвардейских отрядов и большевистской дружины под командованием прапорщика Батманова были созданы Интернациональный стрелковый полк, одна конная сотня и несколько артиллерийских батарей. Была организована инструкторская школа под начальством поручика Федора Солнцева. Наконец, на бронепоезд, оставленный эшелонами, была посажена команда из железнодорожников-большевиков. Эти силы составили внушительную армию — около шести тысяч человек. И пусть эта армия была еще плохо сколочена, пусть многие ее солдаты до этого ни разу не брали в руки винтовку и не нюхали пороху, — теперь у большевиков было что противопоставить Дикой дивизии и дашнакским вооруженным отрядам, если те попробуют свергнуть Советскую власть.
Другой важной заботой была Каспийская военная флотилия. В царское время она была местом, куда морское министерство ссылало наиболее хулиганские элементы с других флотов. Влияние большевиков здесь никогда не было сильным. Конечно, революция всколыхнула и каспийцев. Здесь был создан Совет матросских депутатов — Центрокаспий. Но там верховодили офицеры-эсеры Ермаков и Лямлин да несколько эсеровски настроенных матросов. Они носились на реквизированных машинах по злачным местам Баку, пьянствовали и бузили. И конечно не выказывали никакого желания подчиняться Бакискому Совету или военревкому.
