Влияние Центрокаспия было так сильно, что одно время большевики даже поговаривали о полной ликвидации флотилии. Но потом поняли — без флотилии удержаться здесь и поддерживать связь с Россией невозможно. Шаумян сам взялся за перестройку флотилии. Оставшихся в Баку после демобилизации матросов-большевиков Кузьминского, Бойцова, Ельцова и других обязали вернуться на корабли. Убрали некоторых наиболее контрреволюционно настроенных командиров. А Центрокаспию дали понять, что если он не будет безоговорочно подчиняться военревкому и Бакинскому Совету, то флотилия не только не получит материального и денежного снабжения, но и вообще будет ликвидирована. Это, кажется, помогло, и руководство Центрокаспия на время притихло.
За всеми этими действиями большевиков пристально следили мусаватисты. Поняв, что дело принимает нежелательный оборот, они решили: пора прибрать Баку к рукам так же, как они это сделали с Гянджой.
...Было уже за полдень, когда Азизбеков торопливо вошел в приемную Шаумяна. Его инженерская шинель была забрызгана грязью, сам он оброс, осунулся и выглядел очень усталым.
— Здравствуйте, Анечка! Степан у себя? — спросил он у секретарши и быстро направился в кабинет, но она остановила его:
— Степан Георгиевич уехал с Гришей в Баилов, товарищ Азизбеков... Но недавно он звонил и как раз о вас спрашивал. Просил, чтобы вы обязательно подождали его, если покажетесь здесь.
Анне было не более двадцати двух лет. На не очень красивом лице привлекали внимание большие, бархатно-серого оттенка глаза. От нее веяло какой-то спокойной уверенностью, а в голосе была приятная гортанность, типичная для горянки.
— А в чем дело? — Азизбеков устало опустился на диван.
— Думаю, вас ждут для обсуждения вопроса, связанного с прибытием этого хана, товарищ Азизбеков.
— Хана?.. — удивился Азизбеков. — Какого такого хана?
— Ну, этого генерала... Талышинский, что ли?.. Есть такой?
— Есть, генерал Талышханов... Только я не вижу, какая может быть связь между ним и мной.
— Как, вы вправду ничего не знаете насчет этого генерала?
— Увы, даже я, мудрейший из бородачей, не знаю этого! — шутливо воскликнул Азизбеков. — Меня же двое суток не было в городе: бродил по окрестным селам, где мусаватисты снова мутят воду...
— А в связи с чем? Что им нужно?
— Много, Анечка. Еще несколько дней назад все было спокойно, и вдруг всюду появились какие-то темные личности, подговаривающие крестьян напасть на Бакинский Совет, который якобы собирается уничтожить мусульман.
— Ах мерзавцы! — вырвалось у Анны.
— Кто мерзавцы? — прищурил глаза Азизбеков.
— Ну те, что клевещут на нас, товарищ Азизбеков!.. И как вы можете шутить в такое время! Ведь надо же, чтобы о нас придумывали такую чушь!
— Да уж... Сколько пришлось ходить, сколько убеждать — одному аллаху известно! — Азизбеков откинулся на спинку дивана, сладко потянулся. — Устал, как верблюд, идущий из самой Мекки, голоден, как волк, а уж спать хочется, как... Впрочем, подберите по своему желанию самое сильное сравнение, я уже не в состоянии. — Потом снова выпрямился. — Все же что́ с этим Талышхановым, вы мне так ничего и не объяснили!
— Утром выяснилось, что этот генерал прибыл сюда с группой офицеров, чтобы организовать мусульманский пехотный полк. Степан Георгиевич и Гриша долго совещались, потом уехали на флотилию.
— М-да... Дела! — протянул Азизбеков.
— Да, конечно... — Анна придвинулась к нему и спросила тихо: — Неужели крестьяне поверят этим россказням и примкнут к ним, а?
С Азизбекова усталость словно рукой сняло. Он встал и начал ходить по приемной.
— Не знаю, Аннушка, не знаю... Мы все делаем — товарищи из «Гуммета», Нариманов, я и другие, — чтобы перетянуть крестьян на нашу сторону. Но задача очень трудная, очень!.. Ведь в России, например, рабочий класс, вышедший из недр крестьянства, сам тысячами нитей связан с деревней, поэтому ежедневно воздействует на нее — через родственников, друзей, односельчан. Крестьянство знает и понимает нужды и цели рабочих, сочувствует им, а при случае приходит на помощь. А здесь вы знаете, какое произошло разделение: крестьянство — мусульманское, а рабочий класс состоит в основном из армян, пришедших из Нагорного Карабаха и других районов Кавказа, и русских — выходцев из северных губерний. Лишь десять процентов бакинских рабочих — азербайджанцы, да столько же выходцы из Персии и, стало быть, тоже не имеют тесных связей с местным крестьянством. Потом русское крестьянство в ходе войны в окопах познало, что такое империализм, разобралось в политике царского правительства. А азербайджанские крестьяне даже этой школы не прошли — ведь мусульман в армию не брали. Этот Татарский полк Дикой дивизии не в счет, он состоит в основном из дворянских и кулацких сынков... А так как между армянами и русскими, с одной стороны, и мусульманами — с другой, существует национальная и религиозная рознь, то она переходит в классовые отношения тоже. «Что, рабочим плохо живется? Так им и надо, гяурам!..» — «Они хотят прогнать наших ханов и беков? Мы им покажем!..» Вот на что сегодня опираются наши враги!
