— Ха, почему!.. Да ты знаешь, как мы тут заняты? Ну вот — по горло!.. Скажи, пусть не тревожится. Как станет полегче — прибегу!
— Анвар, — еще тише и тревожней проговорила Лейли, — наши боятся... Ведь, говорят, скоро опять начнется резня!
— Чушь! — рассердился Анвар. — Кто говорит, небось этот твой Гасан, а?.. Ну конечно, ему бы хотелось снова начать резню, да на этот раз не выйдет! Иди и скажи дома, чтоб не верили всякой болтовне: в Баку Советская власть!
Лейли снова поклонилась брату, потом — Анне и хотела уйти. Но ей загородил дорогу матрос. Ему было, как и Анвару, лет двадцать пять. Но он был круглолиц, с налитыми здоровьем и покрытыми румянцем щеками, между которыми спряталась маленькая кнопка носа, под тоненькими русыми бровями — озорные голубые глаза.
— Постой, Анвар, ты не хочешь познакомить нас с сестренкой?
Анвар смутился, посмотрел на Анну, словно искал у нее поддержки. Но та кивнула: «Что ж, он прав!»
— Да я что... — пробормотал Анвар. — Познакомьтесь, ребята. Лейли, это матрос Илья, а это Ваган, шофер товарища Степана...
Ваган издали отвесил молчаливый поклон, по матрос не захотел ограничиться этим и протянул руку. Лейли испуганно попятилась, часто-часто кланяясь. Илья обернулся к Анвару.
— Вот так штука!.. Она ни лица не открывает, ни голоса не подает. Завтра встречу ее — как мне узнать, что это с ней я познакомился?
Анвар растерянно проговорил:
— Да как ты не понимаешь? Мы же мусульмане!
— Мусульмане? — насмешливо переспросил Илья. — А я думал, ты первым долгом большевик!
— Что ты сказал? — Глаза Анвара сверкнули гневом, и он тут же обрушился на сестру: — Видишь, видишь?! Сколько раз говорил тебе — не позорь меня! Перед этим проклятым Гасаном сколько хочешь закрывайся, пожалуйста, буду даже рад. Но перед моими друзьями не позорь меня!.. — Анвар вдруг остыл и приказал спокойно, но строго: — Откинь чадру и по-человечески поздоровайся с людьми!
Лейли покорно открыла лицо. И сразу зарделась, видя, что все с любопытством рассматривают ее. Девушке было не больше семнадцати лет, и трудно было представить, что на обыкновенном человеческом лице могут быть такие огромные печально-карие глаза, такие тонкие, изогнутые дугой брови, такой правильной формы нос.
— Ух ты!.. — Илья почему-то запустил пальцы в собственный чуб. — И вы такую красоту прячете под тряпками? Побойтесь бога!
Ваган, не менее потрясенный красотой девушки, держался строже и, толкнув товарища в бок («Не болтай лишнее!»), произнес церемонно:
— Мы Анвару братья и отныне — тебе тоже, сестрица!
Покрасневшая, готовая расплакаться и одновременно счастливая, девушка прошептала:
— Спасибо... Я пойду.
Но Анвару, видимо, все же было не по себе, что пришлось откинуть чадру с лица сестры перед посторонними мужчинами и что те так откровенно и восторженно рассматривали ее. И, не зная, на ком сорвать досаду, он снова обрушился на бедную девушку:
— Стой! Откуда достали рис, масло и кишмиш для плова? Небось прислали из дома этого Гасана?
Лейли наклонила голову, а он схватил сверток и сунул ей в руку.
— Ишь, благодетель какой! За нищих принимает!.. Забирай и уноси, я такой нечистый обед есть не стану!
— Погоди, погоди, — вмешался Илья. — Да кто такой этот Гасан?
Ваган, видимо уже догадавшись, обратился к девушке:
— Это твой жених, сестрица?
— Собачий сын, вот кто он! — крикнул Анвар. — Мусаватистский «гочи»[3]!
— Вот оно что!.. — Илья обернулся к Лейли: — Сама выбрала этого мусавата женихом?
— Сама?!. — опять в сердцах воскликнул Анвар. — Бедная сестра даже в лицо не видела его!
— Вот так дела!
— Э, Ильюша, видно, ты ничего не понимаешь в здешних порядках, — с досадой сказал Ваган. И обернулся к Анвару: — Он из богачей, да?
— Купеческий сын. А отец наш, сам знаешь, больной, бедный человек. Вот и надеется, что получит большой калым, поправит дела!
— Ишь какой умник! — с усмешкой сказал Илья. — Он, видишь ли, понимает все, а я ничего! А я, между прочим, тоже кое-что кумекаю и, скажем, к папаше Анвара вопросов не имею, поскольку он — жертва буржуазной темноты. Но вот с Анваром есть о чем поговорить. Как же ты будешь дальше, а? Сам рабочий, большевик, а зять будет купец и мусаватист. Завтра начнется заваруха — щадить будешь родственничка?
Видимо, Илья затронул самое больное место — Анвар вдруг вскипел:
— Щадить?! Это я щадить?.. Да ты знаешь, что я каждый день ругаю товарища Степана, товарища Алешу, товарища Мешади-бека, всех ругаю... Почему терпят этих мусаватистов в Баку?.. Почему те сидят в Совете? Да это же первые враги Совета! Вон, слышал, уже о резне заговорили! И устроят, если мы их не прогоним отсюда в шею!.. Щадить!.. Да я не дождусь, когда начнется эта самая заваруха, чтобы покончить и с Гасаном, и с его сватовством!
— Ну, знаешь!.. — расхохотался Илья. — Для того чтобы отшить жениха сестры, хочешь целую войну начать. Не проще ли сказать ему «убирайся» — и все?
— Да ведь это отец должен сказать, — вдруг каким-то жалким голосом промолвил Анвар. — А его уговорить я не могу, понимаешь? Ну вот хоть режьте — не могу. Не понимает он меня!
— А если мы тебе поможем? Придем и поговорим с ним?
