Шаумян, прищурившись, смотрел на него. Он никак не мог понять, зачем пришел этот человек. Неужели, действительно, за тем, чтобы предъявить это глупое и провокационное обвинение? Это гораздо выгоднее было бы сделать где-нибудь на митинге, чем здесь с глазу на глаз.
— Вы своими ушами слышали эти мои характеристики? — насмешливо спросил он.
— Я прочел об этом в газете «Баку»!
— Прелестный источник! — улыбнулся Шаумян. — Эта кадетская газета столь же скора на измышления, сколь и «Известия» вашего Мусульманского национального комитета! Я в своей лекции, к вашему сведению, говорил как раз обратное: что «герои» Шамхора являются «волками» в первую очередь по отношению к мусульманскому крестьянству!
— Вот, вот!.. Вы все время говорите и пишете о Шамхоре! А вот о Евлахе, где мусульмане не сделали ни одного выстрела, а русские пролили кровь десятков невинных людей, — об этом ни слова!
Нет, этот человек явно взвинчивал себя, нисколько не заботясь об убедительности своих доводов. Для чего именно, Шаумян еще не понимал.
— А вы сами были в Евлахе? — спокойно спросил он. — Опять нет? А я, к вашему сведению, был там. Я ехал с седьмым эшелоном, и по нас в течение пятнадцати минут велся самый энергичный огонь, так что мы все это время вынуждены были прятаться за мешками и ящиками...
— Ну конечно! — визгливо закричал Мамедов. — Вы же армянин, как же вам не винить во всем только мусульман?
И тут Шаумян посмотрел в глаза посетителя и понял все... Он вспомнил перрон елизаветпольского вокзала, и настороженно-радостный взгляд Зиатханова, и выражение жестокой решимости и одновременно страха в глазах тех — в папахах и с маузерами, — стоявших у паровоза... Страх людей, готовых убить, — и не личного врага, не в открытой ссоре, а политического противника, по преднамеренному умыслу... Именно этот страх и эту решимость он теперь увидел в глазах посетителя... Значит, это теперь пришло в Баку!.. Мысль его заработала с молниеносной быстротой: «Что ж, у меня в кармане тоже лежит револьвер. Но пока я достану его и взведу курок, этот красноглазый, несомненно долго тренировавшийся, успеет упредить меня... Да и не в этом дело: просто это будет страшной ошибкой! Ибо те, кто послал его сюда, быть может, на то и рассчитывают, что большевистский чрезвычайный комиссар в собственном кабинете пристрелит одного из них!. Какой прекрасный повод, чтобы открыть прямые военные действия против нас!.. Нет, не то, не то!.. Этот человек не смеет решиться на дело, ради которого пришел сюда. Знает, что и ему не сносить головы. Потому и тянет, сам взвинчивает себя».
— Бросьте нести чепуху, господин мусаватист. — Шаумян говорил тоном, каким ведут дискуссию с оппонентом, не очень ясно понимающим предмет спора. — Мусульманские крестьяне, которые стреляли в Шамхоре и в Евлахе, тоже ваши жертвы. Их из селений вызвали ханы и беки, сидящие в вашем национальном комитете и с винтовками в руках возглавившие обманутые массы. Так что преступниками являются не мусульманские крестьяне, а партия Мусават и ее меньшевистские единомышленники из Тифлиса!..
Мамедов вдруг поднялся с места. Быть может, он хотел что-то сказать, а возможно, наконец и решился... Но Шаумян даже не успел протянуть руку к карману — вдруг распахнулась дверь и в кабинет ворвались Анвар и Илья с кастрюлей в руках.
Илья встал между Шаумяном и Мамедовым и поставил на стол кастрюлю.
— Мы вам плов принесли, Степан Георгиевич! Ведь с утра ничего не ели!..
— Не время сейчас. — Шаумян с удивлением смотрел на своих охранников.
— Да если вас не заставить, вы целый день будете голодать! — сказал Анвар и стал рядом с Мамедовым с другой стороны.
— И потом, Степан Георгиевич, посмотрите, что делается на улице! — Илья, продолжая прикрывать Шаумяна собой, подталкивал его к окну. — Видите, люди собрались!..
На улице, действительно, стояли люди — солдаты и штатские. Но перед зданием Бакинского Совета почти всегда толпился народ, и Шаумян спросил:
— Ну и что же, что собрались?
— А вы поглядите, поглядите... — бормотал Илья.
Шаумян не видел, как Анвар неожиданно сунул руку за пазуху Мамедову, вытащил оттуда плоский браунинг и свирепо потряс им перед носом мусаватиста. Но он каким-то шестым чувством постиг, что опасность уже позади. И, отвернувшись от окна, строго спросил:
— Вам не кажется, товарищи, что вы мне мешаете?
Илья посмотрел на Анвара, на побледневшего Мамедова и тоже понял, что все в порядке.
— Что ж, уйдем, если хотите... — с деланно обиженным видом произнес он. — Только не годится это — целый день голодать!
Они покинули кабинет так же стремительно, как и вошли. Шаумян еще раз посмотрел им вслед, потом на понуро сидящего Мамедова и, сдерживая улыбку, произнес:
— Закончим, господин мусаватист. Если вы желаете изобразить меня врагом мусульманской нации, это едва ли удастся вам... Только что отсюда вышел мусульманский рабочий, спросите его, он вам скажет: считают ли его соплеменники рабочие меня врагом?
— Да... конечно... — пробормотал Мамедов, с ужасом думая о той минуте, когда он, выйдя отсюда, еще раз столкнется с этим рабочим.
