— Этот растленный тип опаснее всех!.. Что там Фиолетов или даже Шаумян: у них только логика и красноречие, а этот к тому же умеет стрелять из пушек и командовать солдатами! Теперь вы понимаете, почему он метался из университета в армию и обратно? Он стремился овладеть и демагогией, и оружием!
А мать — та несколько раз говорила с огорчением:
— Да... а я-то думала...
Анна знала, о чем думала мать, и теперь еще больше хотела узнать, за что его ругают, почему он стал на сторону «тех».
Опа обратилась к отцу:
— Папа, ты ведь хотел, чтобы я примкнула к какой-либо партии. Расскажи мне, чего хотят эти партии, какова их программа?
— А, пожалуйста, доченька, — охотно согласился отец. И кратко, но достаточно ясно (недаром же он был отличным юристом) изложил программы всех партий: кадетов, дашнаков, эсеров, социал-демократов, меньшевиков и мусаватистов...
— А почему ты ничего не говоришь о большевиках? — прищурила глаза Анна.
Отец нахмурился и минуту молчал. Потом сказал со злостью:
— Потому, что это не политическая партия, а шайка разбойников! Их программа целиком построена на теории насилия: экспроприация экспроприаторов, захват заводов, недр, земли, установление диктатуры пролетариата!.. Все это антиисторично, противоестественно и может принести народу только неисчислимые бедствия! Тебе незачем даже тратить время на ознакомление с этой белибердой.
С тех пор как Анне стало известно, насколько «объективен» отец даже при защите дел различных нефтепромышленников, она решила, что должна узнать все из первых рук... Прочитав в газете объявление о том, что Шаумян должен выступать с публичной лекцией о текущем моменте, пошла послушать его выступление.
Анна не очень много поняла из того, о чем говорил Шаумян. Но по странному совпадению докладчик тоже употребил фразу «разбойничья шайка», но уже в адрес Ротшильдов, Гукасовых и Нагиевых, то есть того мира, который представлял и защищал ее отец. И, судя по реакции сотен людей, собравшихся в зале, они были согласны с этим.
Это открытие страшно расстроило Анну: она понимала, что мысли Шаумяна были мыслями и Григория, что Гриша восстал против мира «приличных людей», считая его «разбойничьим». Следовательно, пропасть между ним и ею непреодолима, и не только потому, что Анна принадлежит к этому миру, но и потому, что он еще много лет назад понял то, чего она даже сейчас не могла постигнуть со всей ясностью.
С этого дня Анна ходила на все собрания, на которых выступали большевики. Садилась где-нибудь в уголке и молча слушала споры их с представителями других партий. Вначале она только хмурила брови, ее ум не мог постичь — о чем же эти люди спорят, если все они за революцию, свободу и демократию? Но постепенно начала разбираться, что эти слова в разных устах имеют разный смысл.
Но судьбу Анны решило другое событие. В декабре в Тифлисе собрался Второй съезд Кавказской армии, на котором большевики и левые эсеры под руководством Шаумяна и Корганова завоевали большинство. Съезд избрал Краевой совет Кавказской армии из 100 человек, 52 из которых были большевиками и левыми эсерами. Григорий был избран председателем этого совета.
Отец Анны, внимательно следивший по газетам за ходом съезда, в бешенстве кричал, бегая по гостиной:
— Нет, вы только подумайте, они хотят забрать в свои руки армию! Как и там, в России!..
— Ну и что же из этого? — тихо, бледнея от того, что ей приходится впервые спорить с отцом, спросила Анна. — Ведь они избраны демократическим путем на собраниях и митингах солдат. Значит, большинство армии доверяет им... Ты же сторонник демократии, папа!
— Демократия! Какая это, к черту, демократия?! — кричал в ответ отец. — Кучка демагогов задурила головы безграмотной солдатне обещаниями мира и земли, какая тут демократия?!
Но через несколько дней отец торжествовал, довольно потирая руки. В Тифлисе эсеры и меньшевики, избранные в Краевой совет, откололись от большинства и, опираясь на национальные части тифлисского гарнизона, захватили помещение, средства и центральный аппарат армии. Они заявили, что не признают ни большевистского руководства Совета, ни нового Советского правительства Ленина в России.
— Ага, голубчики, не вышло у вас? — ликовал отец. — Дали, значит, по шее этому предателю и хулигану Гришке!
И тут Анна возмутилась:
— И ты находишь, что это справедливо? Считаешь, что вполне нормально и демократично, когда меньшинство насильно узурпирует власть у большинства? Ты, который назвал большевиков сторонниками теории насилия и экспроприаторами!
У отца от удивления перехватило дыхание.
— Что за тон у тебя?.. И откуда такая страстность? Ты что, решила стать большевичкой?.. То-то я замечаю, что ты в последнее время читаешь их газеты и ходишь на митинги!
— Нет, я не большевичка! — почти крикнула Анна. — Но, глядя на то, что говорят и делают их противники, боюсь, что скоро стану ею!
Она видела, как отец несколько раз открывал рот, пытаясь что-то сказать, и не мог произнести ни слова, пораженный. А потом заорал:
— Дура! Ну и дура же, господи! — замахал руками и убежал, видимо боясь, что может ударить ее.
