— Да... Хотелось бы, чтобы и в наших уставах вопросы стратегии и тактики были изложены так же ясно и убедительно!
У Федора Федоровича были пышные усы пшеничного цвета и такие синие-синие глаза, что в их глубину страшно было заглядывать. Он вступил в партию в последнее время. На войне командовал ротой, а когда началась революция, в отличие от многих офицеров сразу заявил своим солдатам: «Я с вами, товарищи, я за рабочих и крестьян...» И с тех пор честно и самоотверженно служил революции.
Шаумян благодарно улыбнулся, словно этот комплимент был адресован лично ему, и спросил:
— Значит, ясно, что нужно делать, несмотря на сложную ситуацию?
— Ясно! — воскликнул Шеболдаев. — Не ждать, пока мусаватисты соберут силы в нужном им месте, а самим начать действовать там, где это выгодно нам. Наступать и заставить их перейти к обороне.
— Ну, вот и все, — удовлетворенно кивнул Шаумян. — Остальное определится в ходе событий. И помните: чем решительней мы будем действовать, чем больших успехов добьемся, тем меньше охоты будет у Центрокаспия и дашнаков примкнуть к Мусавату!
В это время из соседней комнаты пришли Корганов и секретарь комитета обороны Сухарцев. Они сообщили, что прибыли представители правых эсеров и меньшевиков для каких-то переговоров.
— Как, в три часа ночи? — удивился Солнцев.
— Да, видно, приспичило! — усмехнулся Шаумян. — Пойдем, Григорий Николаевич, спросим, что им нужно.
Их было пятеро: эсеры Саакян и Атабекян, меньшевики Садовский и Денежкин и почему-то доктор Исмаилов, всегда примыкавший к большевикам, к «Гуммету».
— Степан Георгиевич, — сразу начал Саакян, — мы очень обеспокоены начавшимся кровопролитием. Вы, как самый авторитетный человек в нашем городе, должны понимать, что в происходящей заварухе пострадает очень много людей...
Этот низкорослый человек имел бархатный бас и считался прекрасным оратором. В политических кругах Баку было известно честолюбивое стремление Сако Саакяна добиться хотя бы в пределах города такой же популярности, какой пользовался Шаумян. Когда в прошлом году, летом, он на короткое время был избран председателем Бакинского Совета, ему казалось, что эта цель достигнута. Но вскоре большевики завоевали большинство голосов в Совете, и председателем его снова стал Шаумян. С тех пор ревнивое красноречие Саакяна имело лишь одну мишень — Шаумян!.. А теперь вот вдруг: «Вы — самый авторитетный человек!..»
Шаумян слушал его, глядя сверху вниз и думая — что бы это значило? Но вдруг он взглянул в окно и удивленно приподнял брови. Было похоже, что занимается рассвет, хотя до него было еще далеко. Шаумян быстро подошел к окну. Где-то в районе порта разгорался пожар; зарево окрасило затянутое тучами небо. Слышалась частая и беспорядочная стрельба.
— Где это горит, господа? — спросил он, не отрываясь от окна.
— На Петровской пристани, Степан, — послышался голос Денежкина. — Взрываются патронные ящики... Это ужасно! И это — только начало!
Степан Георгиевич обернулся и посмотрел на говорившего. Денежкина он считал самым порядочным человеком среди меньшевиков. Тот снял очки, чтобы протереть стекла, и его лицо с прищуренными глазами приняло скорбное выражение.
— Но ты же знаешь, что кровопролитие начали не мы! — ответил ему Шаумян. — Еще сегодня... — он снова посмотрел в окно и поправился: — ...Еще вчера мы пошли на самые крайние, я бы сказал, унизительные уступки, лишь бы сохранить мир. Но Мусават не хочет мира, поэтому ваши претензии к нам непонятны.
— Да мы знаем, знаем! — замахал руками Атабекян. — И мы не имеем к вам никаких претензий. Мы просто просим... просим, чтобы вы предприняли переговоры о мире с Мусаватом.
— Да, к ним нужно послать парламентеров, — подтвердил Садовский.
Синие глаза Шаумяна внимательно оглядели пришедших. Что это — западня?.. Он вспомнил о совете Ленина: начав военные действия, нужно без колебания идти до конца... Переговоры сейчас ни к чему не приведут, только дадут возможность Мусавату лучше организовать свои силы...
— Ну, как, Степан Георгиевич, согласны? — спросил Саакян.
Шаумян снова оглядел всех и вдруг понял главное: «Денежкин и, пожалуй, еще Атабекян искренне хотят этих переговоров, а вот эти двое — Садовский и Саакян — надеются, что мы откажемся. Вот здесь и западня. Тогда они смогут взвалить вину на нас. Будут кричать о нашей непримиримости, объявят виновниками кровопролития и даже, быть может, сумеют убедить свои партии примкнуть к Мусавату».
— Вы меня знаете давно, господа, — с усмешкой сказал он, — и вам должно быть известно, что я не люблю необдуманных заявлений и поспешных решений...
— Но время не терпит, Степан! — прервал его Денежкин. — Там же льется кровь невинных людей, и, может быть, через час уже будет поздно вести переговоры.
— Каким образом вы думаете начать их? — спросил Шаумян.
— Мы сами пойдем к ним парламентерами, — поспешно произнес Атабекян. — Я, Денежкин и доктор Исмаилов.
— Доктор Исмаилов? — Шаумян повернулся в сторону доктора. — Вы согласны идти туда?
