— Смутно, Тер-Осипов, ох нехорошо стало на Руси!.. — наконец проговорил он. — Помнишь, еще год назад мы все дрались в одной армии, против одного иноземного врага... И все тогда казалось просто и понятно. А потом началось какое-то светопреставление... Ты вот очутился у красных, а сейчас хочешь пробиться в Армению, чтобы драться против турок. Я вынужден был после развала Кавказской армии пристать к Дикой дивизии и, хотя крещен православным, участвовать в «священной войне» мусульман против «неверных» в Баку... Там, на Кубани и Дону, русская белая армия дерется против русской же Красной Армии... Эх, разворошила эта проклятая революция матушку Россию, да так основательно, что теперь и сам черт не разберется: кто с кем и за что воюет.
Излив душу в горестных рассуждениях, Васильченко сказал уже другим тоном:
— Насчет того, что ты тут мне рассказал, больше никому ни слова! Вернее, напирай на то, что ты офицер и бежал от красных... Но о том, что собираешься воевать с турками, и не заикайся, а то мигом шлепнут, понял?
И сам же придумал, что должен сказать Вартан полковнику Тарковскому: его, адъютанта бывшего начальника гарнизона Петрограда генерала Багратуни, тайно направили в Тифлис для ведения переговоров с сеймом о переходе армянских войск на его сторону.
— Ври больше, не стесняйся! — поучал Васильченко. — Тем более что такой вариант не исключен.
На следующий день Вартан очутился перед сухоньким стариком в черкеске — полковником Тарковским, подозрительно оглядывающим его налитыми кровью глазами. Вартан назвал фамилии известных в Тифлисе генералов, к которым якобы он направлен; объяснил, что нарочно ие взял документов, чтобы они не попали в руки большевиков... Но больше всего, конечно, помогло поручительство Васильченко, заявившего, что он знает Тер-Осипова как порядочного офицера, не способного примкнуть к смутьянам-большевикам.
Вартана отпустили. Но и дальше, продвигаясь к Тифлису, ему не раз приходилось прятаться при появлении грузин. Все они успели уже создать свои «армии», вели между собой войну, грабили и разоряли села друг друга.
Он продвигался с величайшими предосторожностями, избегая заходить без нужды в села, спал на открытом воздухе, голодал, мерз и добрался в Тифлис грязным, исхудавшим и обросшим.
Хорошо, что в Тифлисе у него были родственники, у которых он отдохнул, пришел в себя и затем, получив в Армянском национальном совете направление, выехал в Александрополь, в штаб генерала Арешева. Здесь, узнав, что одной из батарей командует его старый друг — капитан Гурген Нерсесян, Вартан попросился в его батарею. И вот он оказался в этом селении, недалеко от Александрополя. Он был уверен, что кто-кто, а этот умный и волевой офицер полон бодрости и веры в дело, которому служит, поэтому был очень подавлен, слушая рассказы Нерсесяна о делах в армянской армии.
— А что можно было поделать, Гурген Александрович? — спросил Вартан. — В штабе генерала Арешева мне говорили, что наши войска еще не успели сформироваться в боевые части и подразделения, в то время как туркам помогали немецкие инструкторы. К тому же кроме превосходящих сил турок у нас в тылу были отряды курдов, которые нападали на наши коммуникации, срывали снабжение...
— В штабе? — Нерсесян вернулся к столу и налил себе вина. — А тебе там не объяснили, по какой причине мы без единого выстрела сдали Карс — самую неприступную твердыню Кавказа? Кто нас вынудил к этому — тоже курды? Ты бы видел это, видел!.. — В горле у Нерсесяна опять заклокотало. — Там было шесть тысяч бойцов, и мы готовы были лечь костьми, но не сдать крепость. Да если бы вся турецкая армия подошла к Карсу, она изошла бы кровью, но не добилась успеха! А у командующего турецким корпусом Карабекира-паши было всего двенадцать тысяч бойцов... И вдруг из Тифлиса, от Чхенкели, поступает телеграмма: сейм и закавказское правительство предлагают не оказывать сопротивления и вступить в переговоры с турецким командованием об условиях эвакуации Карса... Ты понимаешь это? Понимаешь, что было с нами?
— Это же прямое предательство! — воскликнул Вартан. — Кто-нибудь спросил у него, чем было вызвано это распоряжение?
Нерсесян, казалось, не слышал его и продолжал:
— И солдаты, и население, которое со всех окружающих сел собралось в крепости, были словно оглушены. Оставить первоклассные форты, более сотни пушек, боеприпасы, бросить дома и имущество!.. Многие плакали от бессилия и бешенства, другие ругались на чем свет стоит... Но с турками было заключено новое «перемирие», и мы отошли к Александрополю. Около двухсот тысяч армян, опасаясь новой резни, отступили с нами. По дороге на нас внезапно напали турки, несмотря на «перемирие»... Атаку отбили, но потери были большие, в особенности среди мирного населения.
Капитан до дна осушил стакан и стукнул донышком по столу.
