— То критическое положение, в которое поставлен армянский народ, побуждает его выступать с оружием в руках и низложить бесстыдных руководителей своих, дашнакцаканов, которые позорно предали их! В их руках находилось около 30 тысяч армянских солдат. С этой силой можно было творить чудеса. Я не говорю уже о вооруженных крестьянах, которые и без армии могли бы справиться с турками, и со всеми контрреволюционными силами в Закавказье! Если бы во главе армянских крестьян стояли не предатели, ничем не отличающиеся от Чхенкели и Жордания, а действительно революционеры, то не было бы такого позора для народа!..
А когда дашнак Зарафян начал возражать ему, что не большевикам осуждать Качазнуни и других дашнакских вождей за подписание этого позорного мира с Турцией, ибо они сами подписали еще более позорный мир с Германией, Шаумян уже более спокойно ответил:
— Одно дело — объективная неизбежность, безвыходное положение, когда идешь на уступку, признаешь кабальные условия мира, сознавая, что это неизбежно... Брестский мир подписан с одобрения и согласия всероссийского пролетариата и крестьянства, что подтверждено целым рядом съездов. Даже те, кто были против подписания мира тогда, теперь признают его необходимость. За нашим правительством идет пролетариат и крестьянство, а за вашим — Качазнуни, Чхенкели и мусаватисты... За ними нет не только опоры и поддержки пролетариата, но они всем закавказским крестьянством и рабочими объявлены врагами народа. Вот какая разница существует между этими двумя случаями! Они говорят, что были вынуждены капитулировать перед турками, а я сказал и повторяю, что объективные условия сложились так, что в Закавказье была громадная вооруженная сила, готовая выступить против слабой Турции. Одних только армянских сил было достаточно, чтобы справиться с ними, но вы с меньшевиками и мусаватистами дезорганизовали ряды войск, — не тех войск, которые жаждали мира после трехлетней войны, а тех армянских войск, которые готовы были умереть, лишь бы удержать свою страну. Вы развратили это войско — вот в чем ваша вина, вот в чем ваше преступление! То же самое сделали по отношению к грузинским войскам и грузинские меньшевики... Когда ваши друзья сеймовцы увидели, что одних сил сейма даже совместно с турецкими бандами недостаточно, они, чтобы укрепить сеймовскую политику и повести войска против Бакинского Совета, обратились за помощью к Германии...
Далее Шаумян перешел к задачам Бакинской Советской власти в связи с начавшимся походом турок на Баку.
— Со дня создания Советской власти в Баку мы всегда говорили, что Баку есть база для Советской власти, что, укрепляясь здесь, мы должны протянуть братскую руку грузинскому, армянскому и мусульманскому крестьянству в Закавказье, помочь ему сбросить иго беков и ханов, создать Советскую власть в Закавказье... В последнее время мы стояли перед вопросом о том, что турецко-германские и сеймовские вооруженные силы могут двинуться на нас, и нам придется или победить и продвинуться вперед, чтобы утвердить свою власть, или с честью пасть в неравной борьбе. И в том, и в другом случае бакинский пролетариат не может оставить свои позиции, не может отказаться от исполнения долга, который возложили на нас судьба и весь ход революции. Это, товарищи, остается в силе и сейчас. Как до сих пор мы готовились грудью встретить идущую на нас вражескую силу и силы предателей Жордания и Чхенкели, так и сейчас мы должны быть готовы к этой борьбе!..
Бакинцы готовились к борьбе не на жизнь, а на смерть с регулярной армией германо-турок.
И в это время они получили новый страшный удар. Вечером, когда Совнарком собрался, чтобы обсудить конкретные меры по подготовке к войне с турками, из Астрахани пришла радиограмма:
«25 мая Чехословацкий корпус, движущийся на Дальний Восток для отправки морским путем на Западный фронт, поднял восстание в Поволжье и Сибири. В Пензе, Самаре и ряде других городов Советская власть свергнута. Полагаем, что восстание организовано Антантой. Связь с Москвой сильно затруднена».
Минуту все молчали, ошеломленные. Потом Шаумян поднялся с места, медленно прошел к стене, раздвинул занавеску над картой России и начал изучать район восстания. Оно грозило отрезать последний путь — волжскую артерию, — через который поддерживалась связь с Россией...
— Проклятие! — раздалось за его спиной. Это был, конечно, Корганов.
— Да, Григорий, видишь, какой ход сделали эти «политически неграмотные люди»? — напомнил ему Джапаридзе о том дне, когда англичане в первый раз пришли на переговоры.
— А наше наступление, Прокофий Апрасионович? — почти крикнул Корганов.
— При чем тут наше наступление? — не понял его Джапаридзе.
— Как при чем?! Ведь турки идут на Гянджу, а там мусаватисты готовят для них «армию Ислама»... Сорокатысячное войско!
Шаумян слушал их, не отрывая взгляда от карты. Но он как никто понимал, что тревожит Корганова.
— Если речь идет о помощи из России, ждать ее пока не следует. Им придется бросить все имеющиеся силы против чехословаков.
