— Да поймите, — зло закричал Корганов, — мы не можем ждать, пока эта махина двинется на нас!.. Теперь — в особенности. Мы должны упредить их, сами начать наступление на Гянджу!
Шаумян наконец обернулся в его сторону:
— На кого, интересно, ты сердишься, Григорий Николаевич?
Корганов заметался по кабинету. Шаумян и остальные молча наблюдали за ним. Наконец Корганов остановился и сказал упавшим голосом:
— Ну что за невезение такое, а?.. Почти одновременно армяне терпят уму непостижимое поражение и против нас выпускают турецкую армию, а чехословаки поднимают восстание и лишают нас помощи из России! — И снова воскликнул с горечью: — О, господи! Вести наступление с таким союзником, как этот кавказский полковник, выкормыш англичан!
— Погоди, — прервал его Фиолетов. — Еще обсудим: может, и не примем его...
— Примем!.. — махнул рукой Корганов. — Ведь своих-то сил не хватит!
Да, они вновь стояли перед страшной силой неизбежности. Москва пока не могла помочь им. В сущности, теперь нужно было думать о том, как помочь Москве — помочь нефтью, хлопком и всем, чем можно. Поэтому они должны были выкручиваться сами, изыскивать свои средства. И тогда их взгляды обращались на юг, к манящей и пугающей силе с хромоногим полковником-осетином во главе...
Поздно вечером Джапаридзе, оставшийся один в кабинете Шаумяна, тоже поднялся с места.
— Что ж, и я пойду, дел уйма... — сказал он, но вдруг остановился. — Степан...
— Да?.. — казалось, Шаумян знал, что он не уйдет, не поговорив об этом.
— Да нет, ничего... — Пышные усы Алеши печально повисли, весь он как-то сник. Шаркающей походкой он направился к двери. Шаумян остановил его:
— Алеша... Хочешь, я задам вопрос, который тебя мучает? Что мы делаем? Правильно ли, что так рискуем, суем голову прямо в петлю?
Джапаридзе стремительно вернулся к столу и взволнованно сказал:
— Понимаешь, я о людях думаю... Они же верят нам! Верят, что Советский Баку выстоит под нашим руководством! А мы что делаем?.. Сначала приняли дашнаков в нашу армию, теперь собираемся принять этого Бичерахова... Это же правда, что они — «троянские кони» англичан!
— Вот, вот! Те же мысли, что и у меня... — Шаумян опять остановился перед картой. — Но ведь другого выхода нет, Алеша! И бакинский пролетариат поймет это, я уверен!
— Надо думать, поймет! — нехотя кивнул Джапаридзе.
Шаумян заговорил горячо, страстно:
— Помнишь, в девятьсот четырнадцатом году я вернулся в Баку из ссылки? Тогда мне показалось, что бакинский пролетариат погряз в узких рамках экономических интересов, что он готов за малейшие подачки пойти на сговор с предпринимателями, что поднять его на политическую борьбу просто невозможно... Помнится, я написал тогда Ильичу горькое письмо. А прошлое несколько месяцев, и бакинцы поднялись на ту знаменитую стачку, которой руководил ты. И я вынужден был написать Ленину новое, уже покаянное письмо. Это был для меня большой урок, Алеша. С тех пор я верю в рабочий класс Баку, верю, что он способен стать выше узкоместных интересов и выполнить свою роль в общероссийской революции!
— Собственно, на этой вере мы и держимся... — подтвердил Джапаридзе. — Если бы наши меньшевики, эсеры и дашнаки не были уверены в том, что пролетариат поддержит нас, то давно сожрали бы с потрохами!
— Ну, а раз так — мы можем спокойно выполнять наш долг перед Россией, перед революцией! — воскликнул Шаумян. — Сейчас во что бы то ни стало нужно увеличить вывоз нефти туда. Может быть, потребуется твоя помощь, Алеша...
— А что? — удивился Джапаридзе. — Фиолетов, по-моему, работает прекрасно.
— Я имею в виду твою помощь в качестве наркомвнудела... На случай, если капиталисты начнут саботировать.
— Пусть попробуют! — взъерошился Джапаридзе. — Диктатура так диктатура!..
— И еще — продовольствие... Из России мы теперь его, видимо, тоже не получим. Надо побыстрее убирать хлеб в Сальянском и Кубинском уездах. И главное, навести порядок в распределении. В продовольственный аппарат затесались черт знает какие типы... Придется и это возложить на тебя. Мне самому нужно направить все внимание на военные и внешние дела. Нужны энергичные и смелые действия, Алеша.
— Ладно, — усмехнулся Джапаридзе. — Как говорил Дантон? «Смелость, смелость и еще раз смелость»?.. Нам приходится быть смелыми, а, Степан?
— Да, — невесело кивнул Шаумян. — Другого выхода у нас нет!
Поздно вечером Альхави позвонил в консульство и сообщил, что свежая икра, заказанная господином консулом, будет доставлена завтра. Разумеется, он не назвал себя: его узнали по голосу.
Когда Бойль, положив трубку, передал это сообщение консулу, тот почти без сил упал в кресло. Минуту сидел в такой позе, затем повернулся к вице-консулу и спросил победным тоном:
— Ну, мой друг, что вы теперь скажете?
Бойль понимал, что потерпел поражение, и честно признался:
— По-видимому, я был о них слишком хорошего мнения, сэр!
