На последнем перегоне наёмная кибитка с Корниным нагнала медленный обоз. «Откуда, мужики?» – «Из Уфы, купца Пятиалтынова мы» – «Что везёте?» – «Оборудование для шахты да шанцевый инструмент». – «Кому?» – «Корнин заказал, промышленник тутошний». – «Чего врёте! Я сам Корин». – «Прости, Борис Андреевич, не признали. Больно ты, барин постарел». – «Я не Борис Андреевич, я Андрей Борисович». – «Ну, тада неча гутарить. Нашему хозяину заказ делал другой, Андреичем зовётся». – «Гони!» – в сердцах крикнул вотчинник ямщику.
Вот и граница его владений, помеченная пирамидкой из колотого камня. Навстречу воз с зерном. «Чего тут у нас, Тимофей, делается?» – «Да много чего барин. Всё вверх дном». – «Погоди! Как живёте?» – «Кака жисть! При тебе, благодетель наш, хоть летом с ног валились, да зимой отдыхали. А теперь нас и в снег молодой барин в работы взял. Шахты копаем. Дудок понатыкали, весь чернозём испоганили. Мы таперча не христьяне, мы заводские».
Корнину не хватило терпения ждать Бориса для дознания в доме. Отпустил кибитку возле конюшни, велел седлать своего битюга. И понёсся дозором по вотчине. Отмечал, не останавливаясь, вывалы гороной породы поверх снега. Где-то стучала паровая машина. Хмурый люд, с лопатами, с кайлами, молчаливо расступался, когда барин мчался на них. А ведь раньше всегда неслось: «Благодарствуйте, батюшка Андрей Борисович!» Решил, что вернее всего перехватит сына на той шахте, которой вскрыты золотоносные пески в первый год.
Ан нет, не застал. Зато увидел здесь то, чего в начале осени не было. Неподалёку от семейной избы торчали над сугробами крыши жилых землянок. Жестяные трубы дымили. Рядом с аккуратным устьем старой шахты, прикрытым от непогоды конической крышей на столбах, зияли среди вывалов красных глин и серого промытого песка обыкновенные ямы с деревянными воротами над каждой. Незнакомые люди поднимали с забоя бадьи с золотоносным песком, грузили им тачки и катили груз по дощатым мосткам к промывочному устройству (вашгерд, вспомнил Корнин пояснения Золоторева). Туда ручными насосами подавалась из ручья ледяная вода. В ней, орудуя деревянными лопатками и щёточками, доводчики отделяли от пустого песка шлих, тёмно-серый осадок из крупиц железняка, содержащий золото.
– Что за люди?! – гаркнул хозяин, не видя среди старателей ни одного знакомого лица. От такого оклика его крепостные приседали и крестились, как при громе. Но эти, не прекращая работы, равнодушно взглянули на крикуна. Только один старик, с железной лопаточкой для отбора золота, пояснил:
– Мы – посессионные, – и добавил тихо, подойдя ближе. – Не шуми, барин, народ озлоблен.
– Ты кто, дед?
– Штейгер я.
– Пос… зассанные! Штей-хер! – Корнин в сердцах дал каблуками шенкеля – битюг рванул с места.
В тот день всадник в бекеше и меховом картузе насчитал по ручьям, стекающим с увалов, полдюжины ям с воротами. К ним лепились землянки. Один промысел оказался на заветной линзе, где чернозёма было на два аршина.
Разъярённый хозяин ворвался в дом. Молва уже донесла весть о его возвращении. Поэтому, кроме радостного лица младшей девочки и любопытствующего Сашки (интересно, что сейчас будет?), встретили его взгляды настороженные, но уверенные в себе. По мелочам обстановки и нарядов, видно было, что за три неполных месяца доходы имения возросли. Впрочем, ничего этого в те минуты Корнин не видел, никаких выводов не делал. Им владела
– Ты что творишь? Как посмел ломать хозяйство?! Я же говорил тебе: наш основной доход должен быть от земли. Это наш мир, русский мир земледельцев. Как только крестьяне превратятся в старателей, они потеряют облик человеческий. Тебе мало на личные расходы? Ты обут, одет. Все сыты, довольны. А!
Корнин почувствовал, что задыхается. Борис этим воспользовался.
– Давай поговорим, отец, трезво. Этот святой русский мир, если его оставить, каким он был при Рюрике, доведёт Россию до нищеты и голода. Я видел фермы в Померании. Немцы на своих суглинках снимают с десятины зерна больше, чем мы с чернозёмов. Но не в том дело. Почему ты не хочешь быть богатым и обогатить своих крестьян? Деньги ведь под ногами. Огромные деньги. Между прочим, золото наше тоже из земли. Ты мне доверил хозяйство. Я и хозяйничал по своему разумению. Доход за эти месяцы на двести тридцать процентов возрос. Прошу тебя, сегодня успокойся. Я понимаю тебя. Отужинаем всей семьёй, а завтра – утро вечера мудренее.
Андрей Борисович уже остывал, но не от слов сына, а от усталости, накопившейся в дороге, особенно в этот день. За столом Александра умело поддерживала искусственное оживление. После ужина отец семейства, велев горничной постелить в кабинете, сразу направился спать. Его нагнал, бодая воздух лысым лбом, Золоторёв: «Прости меня, Андрей Борисович. Не сладил с собой, поддался племяннику. Бес попутал». Корнин только махнул рукой. Засыпая, он вдруг ощутил облегчение. Вдруг привиделся заснеженный косогор с рощей, сбегающей вниз к пруду, запечатанному ледяной крышкой. Присела на край постели Антонина, стала сдавать засаленные карты. И запах отцовского дома наполнил кабинет. Мелькнула последняя, перед полным погружением в сон без сновидений, мысль: «Да пусть делают что хотят! У меня есть убежище».
