Шёл двадцатый год открытого проживания ротмистра с загадочным странником в чёрной слободе на левом берегу Томи. А до этого таились в Красноуфимске, куда ночами добрались из Белёва. Если все месяцы сложить, получается двадцать восемь лет с той ночи в доме прасола, когда в дверях комнаты, занимаемой невольным живописцем, показалась рослая фигура седобородого мужчины средних лет, в рубище. Сергей Борисович принял его за императора Александра, явившегося будто с маскарада. Ряжёный, назвав пароль, внушил жильцу прасола, что является бродягой. Никаких повелений не передал, лишь просил для себя помощи. И ротмистр, верный присяге и слову, данному государю, как раб служил таинственному лицу, вернее, маске. Подсказок ниоткуда не доносилось. Это значило придерживаться инструкции. За год до начала Крымской войны ротмистр решился было на письмо эзоповым языком Волконскому. Светлейший князь Пётр Михайлович, министр двора и генерал-фельдмаршал, достиг зенита карьеры. Но многолетний друг Александра Павловича скоропостижно скончался. Это известие ввергло Фёдора Кузьмича в продолжительную тоску.
Осведомлённость отца Фёдора о тайнах закулисной дипломатии первой четверти века художника не удивило. Старец нередко рассказывал о политических событиях прошлого с удивительными подробностями, так живо, изображая исторические фигуры в лицах, будто сам был участником судьбоносных игр музы Клио. Он словно переодевался в парадный генеральский мундир. Образный в его устах русский язык легко заменялся отличным французским. Рассказчик пересыпал свою речь, всегда к месту, немецкими словами и фразами, цитировал классиков литературы и политических деятелей по публикациям. И (удивительнее всего) по частным письмам некоему адресату. Создавалось впечатление, что безвестный бродяга в своё время общался, как сейчас с оборванцами чёрной слободы, со всеми этими коронованными Францами, Фридрихами и Георгами, с длинно нумерованными Людовиками, с Наполеоном. Выходило, он переписывался с мадам де Сталь, королевой Гортензией, с отставной императрицей Богарне. Напрашивался вывод о близком знакомстве «родства не помнящего» с Кутузовым и митрополитом Филаретом, с маршалом Мормоном, с казачьим генералом Платовым, с писателем Карамзиным. Напрашивались выводы: лично ему был «без лести предан» Аракчеев и просто предан Сперанский. Конечно, объяснить это можно было художественной одарённостью старца создавать на удивление собеседника живые фигуры искусством и силой воображения.
Однажды старец, по его словам, не помнивший, как оказался в заброшенном степном скиту, живописал въезд Александра I в столицу Франции на подаренном ему Наполеоном жеребце Эклипсе. Какое страстное вдохновение у рождённого мужиком или мещанином, ну, пусть сыном степного помещика! Чтобы войти в экстаз такой силы, мало быть просто свидетелем события. Надо пережить его в себе как высшую цель жизни, вершину своего «я». И где подопечный ротмистра получил столь блестящее образование? Может быть, явился миру величайший актёр, мистификатор, ныне играющий роль человека святой жизни?
Сергей Борисович не раз получал подтверждение последнему предположению. Бывало, Фёдор Кузьмич, осознав, что увлёкся перед слушателями, вдруг умолкал. Величественный, с виду, старый вельможа вдруг превращался в смиренного старца. А ведь только что завораживал собеседника прекрасно организованной речью. Обычно таинственный мистификатор, произнося свои монологи, ходил из угла в угол помещения, прижав правую руку к груди, а палец левой засунув за неизменный витой поясок. Спохватившись же, присаживался на что попало. Непродолжительная пауза, и начинали изливаться из уст в белой бороде тихие, проникновенные слова о Божьем Промысле, о пути благочестивых размышлений к Всевышнему, через сомнения, об искусстве каяться, о поисках мира в своей душе. Никто из служителей церкви не мог сравниться с ним в толковании Священного писания. Он привлекал к себе мудростью советов и ласковым обхождением, говорил приходящим к нему: «Мир тебе, спасися, радуйся, Господь с тобою буди».
