На секретное совещании в Зимнем, кроме нескольких сановников и молодого графа Игнатьева, инициатора этого сбора, царь пригласил востоковеда Ханыкова и едва вышедшего из юношеского возраста поручика Чокана Валиханова. Сын казахского бека уже прославился этнографической работой «Киргизы» и, как историк и путешественник, природный востоковед, подавал большие надежды российской науке.
Полковник прибыл во дворец к назначенному сроку, но только одно место за большим круглым столом в двусветной зале оказалось незанятым. В дверях сделал общий глубокий поклон в сторону царя, одетого в белый мундир кавалергарда, дымившего папироской из-под пышных усов, переходящих в бакенбарды. Пока пробирался к свободному стулу, отметил про себя преобладание учёных ориенталистов и дипломатов в молодых годах. Среди них находились знаменитые «старцы». В их числе седенький, остроносый князь Горчаков, сменивший в международном ведомстве одряхлевшего Нессельроде. Рядом с министром – умница во всём, за что бы ни взялся, граф Киселёв, деятельный посол во Франции. Вот председатель Государственного Совета и бывший шеф жандармов князь Орлов и посланник в Англии Брунов. Перед каждым приглашённым лежала каллиграфически переписанная копия доклада. Сидящие шелестели страницами, переговаривались. Когда Игнатьев, привычно извинившись, не уточняя, за что, занял своё место, граф Киселёв, уполномоченный председательствовать, начал тихим голосом, отчётливо выговаривая каждое слово:
– Ваше величество, позвольте?.. Ваше величество, господа, каждый из нас имел удовольствие ознакомиться с запиской нашего уважаемого атташе графа Игнатьева… Приглашаю высказаться «pro» и «contra». Затем выработаем рекомендации на утверждение государя императора. Часа в три, если его величество не внесёт изменения в регламент, необходимо уложиться.
…Совещание закончилось в полночь, когда напольные часы, похожие на уменьшенную копию башенных Биг-Бен, пробили двенадцать раз. Сановники и учёные перешли в смежную комнату, куда подали кофе. Флигель-адъютант отнёс дежурным писцам черновик решения. Возвратился примерно через час с чистовиком на подпись императору. Граф Киселёв зачитал текст ещё раз, на каждом абзаце обводя стол глазами и спрашивая: «Правильно?».
Троим из сидевших за столом вскоре предстояло отправиться в далёкий и небезопасный путь во главе отрядов, укомплектованных учёными-натуралистами, военными и торговыми разведчиками, с внушительным вооружённым сопровождением. Ориенталисту Ханыкову предписывалось проникнуть в персидский Хоросан и афганский Герат с преимущественно научными целями. Чокан Чингисович, внешне похожий на Лермонтова в татарском варианте, направлялся к сородичам в Кашгар, за хребты Тянь Шаня, чтобы наладить торговые связи с подданными маньчжурской династии, в основном.
Особое значение придавалось миссии графа Игнатьева – в Хиву и Бухару. Правительство России ставило перед ней политические и экономические задачи: в первую очередь, препятствовать сближению ханства и эмирата с Великобританией, также получить согласие местных владык на открытие постоянных торговых агенств и на отмену двойных пошлин на товары купцов-христиан. Хотя в составе большой экспедиции Игнатьева, кроме дипломатов, военных, чиновников Ориенбургского управления, было немало учёных, им отводилась второстепенная роль – сбор сведений для подтверждения результатов беспримерных изысканий бухарского энциклопедиста. Когда за столом зашёл об этом разговор, Александр Николаевич, разминая в пальцах очередную папироску, спросил:
– Этот ваш писатель, полковник, – царь заглянул в доклад, – Захир-ага… Так и не известно, кто скрывается за этим именем? По всему, образование у него европейское, да и мыслит не по-восточному. Притом, язык изложения наводит на некоторые размышления.
Полковник, как и все за столом, получивший право не вставать при адресных вопросах государя, отвечал, выпрямившись на стуле:
– Кое-что открылось, ваше величество, после того, как я направил вам доклад. Полиция проследила путь посыльного до Варшавы и дальше до усадьбы неких Корчевских на Висле. Там бухарец назвался сыном русского унтер-офицера, из невольников, состоящего на службе у того же Даниар-бека. Он поведал нынешнему владельцу имения, Адаму Трушкевичу, что достопочтенный ага поручил ему завезти по адресу запечатанный пакет. Что и сделал. Возвратился в Петербург тем же путём с другим пакетом и, не мешкая, через Москву проследовал на Нижний Новгород. Задерживать купца не было оснований. Но пан Адам оказался перед нашим агентом разговорчивым. Он не скрывал, что при жизни последних Корчевских состоял у них домашним учителем, доверенным лицом, наконец, соуправителем. Потом хозяева попали в трагическую полосу несчастий: единственный сын и наследник хозяйства, Збигнев, был осуждён на высылку в Сибирь за участие в тайном обществе «Люд польский». Мать осуждённого, пани Христина, получила разрешение отправилась с ним. В дороге, южнее Томска, на карету налетели степняки. Мать погибла, а сына увели в плен. Эта весть убила пана Корчевского, происхождением, говорят, русского. Случилось это, дай Бог памяти, в 1834 году. По истечению определённого законом срока, права на имение заявили дальние родственники Корчевских, но, оказалось, от имения остались одни долги. Словом, Трушкевич выкупил закладные на усадьбу с клочком земли и стал её владельцем. И вдруг сваливается, как снег на голову, бухарец с пакетом, адресованным
