Сказания древа КОРЪ полностью

Если бы Фатиму, давно переставшую считать свои года, так закутать в чадру, чтобы оставались не скрытыми только гранатовые, тепло мерцающие глаза, обрамлённые пушистыми ресницами, то встретившийся с ней взглядом мог бы обмануться насчёт возраста обладательницы этих глаз. Они сохранились такими, какими увидел их почти сорок лет назад Збигнев Корчевский, откликавшийся на имя Захир-ага. Но пожилая персиянка, давно признанная вдовой публичным оглашением муллы, к ухищрениям, которым способствовал наряд мусульманской замужней женщины, не прибегала. Вне дома она носила традиционные для её социального положения и возраста платья. Паранджу забросила в чулан, в чадру стыдливо не куталась. Каждый мог видеть и прядь седых волос на виске, и пожелтевшее, в сетке мелких морщин лицо.

Увидеть вдову знаменитого бухарца можно было последнее время в типографии, где набрали «Записки» улема на русском языке по первому петербургскому изданию. Долго и трудно шёл набор арабским шрифтом на фарси и узбекском. Первое поколение местных типографских работников только училась у приезжих из России мастеров благороднейшему делу человечества. Не обходила она вниманием и единственную в городе, знавшем до этого лишь мектеты и медресе, светскую двуязычную школу, в которой Искандер Захиров, сын персиянки и русского с польской кровью, преподавал литературу, одинаково владея речью Пушкина и Алишера Навои. В ней дети русских чиновников, врачей, педагогов, типографских работников, учёных, привлечённых «белым пятном» на карте Азии, и состоятельных горожан, из местных, становились двуязычными. Этому способствовала самая гуманная на земле силы – поэтическая. Национальная политика Петербурга поощряла русских чиновников и офицеров к овладению местными языками удваиванием денежного жалованья. Тем самым русские, располагали к себе «завоёванных» сильнее, чем все какие-либо иные дружелюбные жесты, экономические послабления и религиозная терпимость. Связь Фатимы с образовательным учреждением нового типа была не только духовной. Получив по наследству от мужа земельный участок, она нашла партнёра в московском доме Морозовых, занялась хлопком. Сказочная прибыль дала ей возможность меценатствовать. Особое удовлетворение получала от поддержки молодых талантов, будь то литература, музыка, изобразительное искусство, национальный театр «Кызыкчи». В дом бухарского улема зачастили те, кого требовал к священной жертве Аполлон.

Дом обладал магической силой притяжения. Здесь жил автор «Записок», интерес к которым рос вместе с интересом к своей земле, к прошлому народов и племён, только начавших выходить из состояния векового застоя. Через эти ворота он покинул дом, чтобы навсегда исчезнуть в ущельях Памира и превратиться в национального героя. Таинственное событие возродило интерес к племени львиноголовых людей, якобы наблюдающих с Крыши мира за обитателями долин тёмно-синими, как небо над снежными вершинами, глазами. Просто любопытными или безжалостными? На вопросы такого ряда всегда берутся отвечать поэты, вообще люди искусства. Восток издавна был заселён служителями муз. Фирдоуси, Хакани, Навои, Низами, Хайям, Саади, Руми, Хафиз, Джаами… Одно перечисление этих звонких имён – уже поэзия. Но их тени молчат о львиноголовых, порождённых демонами в новое время. Значит, дело за новыми поэтами. Они уже появляются. Их время под боком у заоблачных гор только началось. Оно успело породить малую горстку творцов. С некоторыми из них можно встретиться в «Русском доме». Кто первым и когда дал это название дому Захир-аги? Никто не помнил. Но название быстро прижилось.

В родных стенах Фатима одевалась в подражание жены персидского посла в Петербурге (видела в иллюстрированном журнале): строгое европейское платье с некоторыми элементами женского парадного костюма знатной персиянки. Чадра здесь излишня. В седых, поднятых от шеи к затылку волосах – только кружевная чёрная наколка. Такой предстала она перед Корниным. Когда хозяйка и гость, с вежливыми улыбками сошлись у фонтана, Александр Александрович назвал себя и склонился к сложенными под грудью руками для поцелуя. Фатима высвободила правую руку и, словно столичная светская дама, лишь заброшенная волею обстоятельств в мусульманскую страну, протянула её денди в тюбетейке со словами: «Какие у вас необычные волосы! Я таких ещё не видела». Её русская речь была безупречна.