До вечера Корнин успел перезнакомиться с гостями Фатимы. Это была местная молодёжь, приезжие из других городов эмирата и русского Туркестана, также подданные хивинского хана. Объединяла эту разноязыкую публику любовь к музам искусств и наук. Корнину представились знатоки восточных языков и древней поэзии, закончившие духовные школы; старшеклассники и учителя светских двуязычных школ, открытых новой администрацией. Были гимназистки из Ташкента и города Верного, служащие первых публичных библиотек, типографий, невиданных здесь ранее музеев, метеостанций и ташкентской обсерватории. Последняя возникла как бы на четырёхсотлетних руинах обсерватории Улугбека, великого и несчастного сына Тамерлана. Каждый находил для себя в «Русском доме» то, ради чего раз в неделю стоило преодолевать расстояния, бытовые и служебные препятствия. Корнин убедился, что далеко не все русские – «господа ташкентцы», пожиратели немыслимо дешёвой баранины. Погорячился едкий Салтыков-Щедрин с огульными обвинениями!
Нарождающаяся духовная элита европейского типа училась у русских и сама давала им уроки тысячелетней мудрости Востока, исправляя ошибки новой администрации, помогая своим славянским коллегам находить достойные выходы из тупиковых, казалось, ситуаций.
Среди барышень, и местных и русских, по-разному красивых, выделялась одна, не красавица. Корнин всё чаще поглядывал на неё. Была она небольшого росточка с маленькой грудью и узкими бёдрами. Одета в серое платье и шляпку под цвет, с вуалькой, едва покрывающую серые же волосы, собранные сзади в узел. «Серенькой курочкой» мысленно назвал её Корнин. Он услышал её приятный грудной голос, когда она обсуждала с киргизским поэтом Токтогулом тонкости старинных газелей под неторопливое поедание ягод с грозди винограда на блюде, которое держал в руке кавалер в красной косоворотке навыпуск. Он называл девушку Ариной. Прозрачные её глаза неопределенного цвета выражали ум незаурядный и ещё нечто такое… такое… Словом, они делали привлекательным её некрасивое веснушчатое лицо.
