Всё чаще разговоры с дочерью становились для Василия Фёдоровича трудным делом. Она ставила его в тупик прямым, не мигающим взглядом карих глаз. В такие минуты штабс-капитану казалось, что Феодора – это только внешняя оболочка, а под ней Елица, смотрит из глубины узких зрачков дочери. Кто всё-таки перед ним, Феодора или Елица? Или сразу обе, в одной оболочке? Или отдельное, новое существо из смеси плоти матери и дочери, двух душ, двух устремлений, чей судьбоносный вектор показывает в грозную неизвестность?
Иногда приходила кощунственная мысль, любит ли он дочь? И спешил ответить: а как же, конечно, она мне дорога. Совместная жизнь в последние одиннадцать лет отшумевшего века приблизили дочь к отцу. Одна мысль отравляла его отцовское чувство. Появилась она ещё при жизни Павлихи.
Хозяин усадьбы читал по ночам в постели. Как-то попался ему толстый роман в переводе с французского. На его страницах домашний врач объяснил своему пациенту причину, по которой тот, старый отец, не узнавал в своём единственном сыне ни себя, ни жену Марго. Но видел в нём некоего барона, из круга их общих знакомых, убитого им на дуэли из-за девицы Марго. Последняя досталась в жёны победителю. Года через два родила. И вот загадка: сын удачливого дуэлянта, ну, вылитый покойник. «Наукой замечена одна странность, дорогой граф, – важно говорил доктор. – Случается, женщина производит на свет ребёнка, не похожего ни на отца, ни на мать, ни на кого-либо из родственников с той и с другой стороны. И даже, простите за фривольность, ни с кем из друзей дома, вхожих в будуар девицы перед выданьем, ни малейшего сходства в новорожденном не усматривается. И вдруг открывается удивительная вещь: некий знакомец нашей мадемуазель, исчезнувший задолго до того, как она отдала руку и сердце другому, оказывается той «второй каплей воды», с которой младенец, вполне законный, образует пару. Потрясающе! Где ключ к этой загадке? Наука сейчас бессильна дать ответ. Но есть подсказка: будто бы здесь играет роль некое желание… Ну, вы меня понимаете, герцог… такое легкомысленное мечтание во время зачатия о другом в качестве мужа и отца … Я обязан быть откровенным, я учёный… Словом, воображаемый образ переходит на плод».
На этом месте романа Скорых отложил книгу и задумался, до рассвета.
После завтрака завёл разговор с Павлихой о том, о сём и ловко, вроде бы к месту спросил, как выглядел муж Елицы. Мамка Феодоры испуганно взглянула на человека, ставшего ей родным, отвернула лицо, стала в замешательстве протирать слезящиеся глаза углом: «Не помню; правда, не помню, старая я. Обыкновенный». Так и не добился Василий от Павлихи словесного портрета Фомы.
