Незадолго до окончательного возвращения дочери в Подсинск, поздним зимнем вечером, когда дом угомонился, раздался стук в ворота. Хозяин, куривший на крыльце, спустился, снял запоры с калитки. Незнакомец в тулупе спросил Анну Фёдоровну Безымянную. Скорых впустил бродягу в дом. Усадил за стол в гостиной, сам подал щей, сел напротив, приготовившись слушать. Оказалось, ночной гость, отбывший каторгу, завернул в Подсинск, выполняя предсмертную волю товарища. На Заречье его направили сюда. Оглянуться бы Василию на приоткрытую кухонную дверь, но он был само внимание. Бывший каторжник в это время рассказывал бесстрастно, как его дружок Шурка Безымянный примерял на нарах шнур к своей шее. «Чё ему мешать, барин? Чай сам решил. У нас так издавна водится. Всунул, значит, башку кудрявую в петлю и сиганул вниз. Ещё успел крикнуть, что не виноват он».
Грохот упавшего тела заставил Скорых обернуться. Нюра прожила ещё с неделю. Не ела, с неохотой давала влить в себе в рот ложку-другую воды. Тело её опадало на глазах, и вместе с тем она становилась всё более похожа лицом на девушку Нюру. Она не плакала, не стонала; что-то иногда шептала – брат разобрать не мог. Только напоследок произнесла внятно: «Щас, щас приду…»
Похоронив сестру на родовом участке, Василий Фёдорович занялся усыновлением племянника. Никанор, которому шёл двенадцатый год, не помнил своего отца. Открывая для себя мир по мере взросления, мальчик видел в нём среди близких лиц единственного мужчину, дядю Васю. Сестра Феодора, старшая мальчика на девять лет, обращалась к нему «папа», и Никанор стал повторять за ней «папа». Нюра, устав поправлять сына, смирилась. Теперь Никанор Александрович Безымянный стал Никанором Васильевичем Скорых, и род художника через внучку продолжился по мужской линии.
Новая учительница трёхклассного училища заняла бывшую детскую комнату. Через стенку, в комнате Павлихи, гремел своими «железяками» (по определению сестры) ученик технической школы Никанор. Его увлечение металлическими изделиями и навело штабс-капитана на мысль отдать приёмного сына в наиболее приближенную к этой страсти техническую школу, а не в гимназию. Чем обрекать себя на тусклое служение какому-нибудь нелюбимому делу под чиновничьем мундиром, лучше стать отличным мастером. Может быть в инженеры выбьется, коли будет к тому способен.
С возвращением Феодоры под отчий кров в доме прибавилось жизни. Ведь какое-то время мужики оставались одни, а дом без женщин – не дом. Дочки Прокопия спешили, сделав положенную работу, убраться к себе. Уже замужняя Фёкла, способная стряпка, готовила на всю усадьбу, а бойкой, набравшейся премудрости в воскресной школе Тане, как нельзя лучше подходила роль горничной. С вселением молодой барыни она стала дневать и ночевать в господском доме.
Чем дальше в прошлое удалялась Нюра, тем меньше в хоромине Скорых оставалось черт подсинской избы, благодаря Феодоре. Под её надзором интерьер принял вид господского дома. Гостиная стала признанным городским салоном.
За круглым столом, под сияющей лампой, собирался по субботним вечерам цвет Подсинска, славного меценатами из просвещённых купцов. Частыми гостями были доктор Малинин и создатель прославленного на всю Сибирь этнографического музея, Николай Мартьянов. Захаживал основатель типографии, а в будущем газеты «Телеграф и почта» Фёдоров. Зачастил одно время негоциант из выкрестов Лев Львович, основатель торгового дома «Львов и дочь» на «золотом» тракте Красноярск – Хем-Белдыр. Партнёрша и наследница Юдифь, кудрявая, очень воспитанная барышня, не сводила восточных глаз со штабс-капитана. Бывали здесь педагоги и театральная публика, офицеры местного гарнизона. Одни испытывали потребность в умной беседе, другие приходили за свежими новостями, перегонявшими местную газету, третьи не пропускали суббот из-за моды бывать в доме героя Геок-Тепе.
Запретив некогда несовершеннолетней дочери посещать ссыльных борцов с самодержавием, штабс-капитан двери своего дома для них не закрыл. Но и самые неистовые революционеры понимали неуместность здесь пропаганды своих крайних взглядов. Это были, как правило, милые, образованные люди, многие из «хороших семейств», едва ли не каждый третий – дворянин, остальные – разночинцы. Власти не препятствовали просветительской деятельности ссыльных в гуманитарной и технической сферах. С такими «злоумышленниками», какими они становились в стенах гостеприимного дома, общение было благом.
Феодора старалась не пропускать субботние вечера. О чём бы ни говорили, она слушала внимательно, будто ставила задачу проникнуть в самую суть темы. Сама же вступала в беседу редко, лишь скупо отвечала, когда обращались непосредственно к ней. При этом, в разговоре о политике, об общественных течениях, пристрастий своих не высказывала, даже когда кто-нибудь больно задевал её кумиров и подвергал критике марксизм. Какие-то слухи о принадлежности дочери георгиевского кавалера к социал-демократии Подсинск не миновали, но никто не мог сказать ничего определённого.
В преддверии нового века Феодоре минул двадцать один год. Во мнении обывателей – перестарок. При всей широте своих взглядов Василий Фёдорович забеспокоился: заневестилась девица. Стал копаться в своей памяти. Не вспомнилось, чтобы дочь проявляла известный интерес при виде какого-либо мужчины. Конечно, она скрытна. Но природа сильнее воли, маска когда-нибудь да падает с лица, и невольный взгляд, жест, обронённое слово многое могут открыть. Нет, ничего, уличающего естественный интерес дочери к представителям сильного пола, не мог вспомнить штабс-капитан. Тогда подступился напрямую, улучив момент:
– У тебя есть кто-нибудь на примете? Скажи, дочка. Я не чужой, чай.
– Ты о замужестве? Не было печали… Вряд ли я когда-нибудь тебя обрадую.
– Никак в монашки собралась?
Задав этот вопрос, Василий Фёдорович похолодел: Елица, вновь Елица проявилась под оболочкой её дочери! Низкий голос Феодоры вернул его к действительности:
– Я к другому себя готовлю, папа. Там дети в тягость, да и не имеем мы права навязывать детям свою судьбу. И венчанный муж – обуза.
Хотя Павлиха заменяла Феодоре пятнадцать лет родную мать, душевной связи между ними не возникло. Поэтому отец стал для неё больше, чем отцом, и это позволяло большую откровенность между ними.
– А как же… природа, дочка?
– Природа в накладе не останется. Ей, полагаю всё равно, каким способом и где мужчина и женщина оформляют связь. Только зачем её оформлять на бумаге и глупым обрядом?
– Значит, ты выбираешь гражданский брак?
– Пусть брак, пусть гражданский. Только я ничего ещё не выбираю. И никто ещё мне предложение не делал. Не спешат женихи. Сама же избранника не вижу. В моих планах все страницы плотно исписаны. Для лишней строчки места нет.
Глава III. Семейные тайны
Верстах в двадцати от Подсинска, вверх по Енисею, по правому увалистому берегу, белели между сосен, будто вечный снег, известняковые породы. Подземные воды изъели каменную толщу, образовав карстовые пустоты с выходами на поверхность. Верхние пещеры хранили следы первых насельников благодатного края. Бытовой мусор, утрамбованный ногами жильцов, бывало, одаривал копателей бронзовыми изделиями – кривым ножом, кубком, орнаментированным блюдом, женскими украшениями. На выровненных участках стен бурой охрой были изображены сцены охоты, рыбной ловли, мирной жизни. Отдельные гроты содержали в боковых нишах черепа европеоидной формы. Не прародиной ли арийских племён была «Сибирская Италия»?
Естественные коридоры, щели, лазы соединяли пустоты, иногда размером с большой зал, в один бесконечный лабиринт. С потолков свисали гроздья сталактитов, Сталактоны, будто столбы хаотически расставленных колоннад, подпирали своды пещер. В свете факелов вспыхивали кристаллы горной породы. Вода, струящаяся под ногами, текущая по стенам, капающая с потолка, дробила пламя на мириады огней, покрывалась золотой рябью. Подземные водоёмы пугали бездной. Подсинцы и гости города, ради любопытства (а кто и с корыстной целью), совали нос в освещаемые дневным светом полости карстовой толщи. Смельчаки углублялись, бывало, в лабиринт с факелами и лампами. Но после того, как исчезли без следа несколько подгулявших компаний, потом экспедиция, организованная музеем, сразу за ней – поисковая группа, подземный город стал пользоваться недоброй славой. Молва населила его тенями владельцев бронзы и колесниц, не пускающих в свои мрачные чертоги новых людей непонятного, враждебного им мира.
Здесь нашли свою общую территорию отец и дети Скорых. В усадьбе они были не одни. На безлюдье замыкались силовые линии трёх душ. Они не углублялись в лабиринт далеко, после того как Феодора однажды чуть не заблудилась. Они вышла сама навстречу бросившемуся искать её отцу, чем-то сильно взволнованная, но не испуганная. На вопросы отвечала, отводя глаза, одной фразой: «Нет, нет, ничего, ничего!». И до конца дня оставалась молчаливой; сидела на обломке скалы, обратив глаза вдаль. Отец понял – смотрела в себя.
Они раз и навсегда выбрали сухую пещеру среди сосен, вблизи шипящего ключа. Бивуак разбивали при входе. Костёр разводили под открытым небом. Спальное место Никанор огораживал старыми вожжами. Был уверен, что запах лошадиного пота отпугивает ядовитых змей. До своего приюта добирались лодкой, сначала выгребая против медленного течения вдоль левого берега Енисея, затем круто беря поперёк реки к заводи. Там оставляли судёнышко и поднимались по увалу к пещере. С облюбованной пещерой было связано опасное приключение.
Тогда Скорых, находясь в лодке без детей, сделал поворот к правому берегу примерно на версту выше их пещеры. И доверился сильной струе, подмывающей увал. А на пути, в известняковой стене, находилась карстовая щель. Издали она выглядела вертикальной трещиной в белом камне. Вблизи оказалась достаточно широкой для лодки. Туда с силой устремлялись речные струи, подмывающие крутой берег. Василий Фёдорович спохватился в последнее мгновенье, с трудом отгрёб в сторону, в сердцах выругался: «У, чёртова пасть!» С тех пор он пересекал реку ниже по реке.
