Частые, кровавые войны становились преданием. Поток раненых с полей сражений сходил на нет. Бытовые же раны уважения не вызывают. Лишившись раненных в боях мужчин, душа Арсении вновь стала каменеть и наполняться пустотой. Только умелые её руки привычно продолжали приносить облегчение страждущим, а пуще того, слава непревзойдённой целительницы стала универсальным снадобьем. Девять из десяти исцелялись твёрдой верой в искусство матери Арсении, которую спасённые ею про себя и шёпотом в доверительных беседах называли Елицей.
Она оставалась бессребреницей, когда дело касалось ветеранов, скорбящих старыми ранами. Однако её отношение к «кровавым жертвам быта», стоявшим в очереди у ворот обители, изменилось. Это стало заметно после того, как скончалась игуменья Сергия, и митрополит благословил мать Арсению, ставшей к тому времени блюстительницей госпиталя, настоятельницей Старопивского монастыря. Каждая койка в госпитале для раненых этой категории стала оцениваться серебром в зависимости от доходов пациента. С тех пор монастырь начал богатеть, превращаясь в одного из уважаемых клиентов государственного банка. На Цетиньском поле удалось приобрести оливковую рощу. Улов рыбацкой флотилии, базирующееся в Боко-Которской бухте, шёл на столы всех двадцати монастырей страны и на вывоз в Австрийские владения.
По утрам новая игуменья после молитвы посещала лечебницу. В сопровождении сестёр она обходила палаты, каждого успевала перекрестить. Для больных такой «терапии» было достаточно, чтобы уверенно чувствовать себя жильцом в этом мире. В дальнейшем её участии в лечении пациентов не было необходимости. Всё остальное сестры милосердия и госпитальная прислуга делали добросовестно под мистическим влиянием игуменьи. Медленное шествие по анфиладе палат проходило в торжественном молчании. Дорожка из цветной шерсти глушила шаги, шелестели рясы. Сухая, невысокая, в чёрном иноческом одеянии, мать Арсения, даже лишившись молодых красок и свежести, долго оставалась красива неподвижным лицом, словно выточенном из мела. Жизни ему придавали только прикрытые тяжёлыми увядшими веками глаза под высокими арками не седеющих бровей. В них уже не было блеска влажной вишни. Большая радужка высохла, потемнела, и в глубине узкого зрачка тлеющий огонёк мог неожиданно коротко вспыхнуть, пугая окружающих. Сёстры и пациенты лечебницы, богомольцы и любопытствующие гости всё реже слышали её голос. На прямые вопросы мать Арсения отвечала коротко или мимикой лица, жестом; распоряжения отдавала в полслова. Ни о чём не спрашивала сама, ничего не просила. Поговаривали, она готовится к
