Долгие годы нежеланные сны мучили затворницу (она ни разу не нарушила обет – не вышла за ворота обители). И во сне она пыталась отвлечься молитвой, бежать к раненым, но не могла произнести ни слова, и ноги не повиновались. А незваные участники её сновидений лезли в глаза, хватали её за руки, говорили соблазнительные речи. Она боялась засыпать, оттягивала этот момент, сколько могла. Одно время пыталась молиться по ночам в келье до потери сознания и действительно забывалась на коврике на несколько чёрных часов без сновидений. Ночь без отдыха изнуряла перед длинным днём, наполненным работами и страхами перед новой ночью. Потом научилась заказывать себе сновидения и, видимо, достигла в том успеха. Однако время от времени по ночам обитель оглашалась криком, исполненным такой мирской страсти, что черницы, пробуждаясь, брали двери келеек на внутренние крючки и в страхе перед бесами творили отговорные молитвы.
Глава VI. Ничего определённого
Фельдшерский пункт в Сангворе, открытый по соглашению между генерал-губернатором Туркестана и эмиром Бухары, обслуживал кишлаки в долине Обихингоу. Здесь к заболевшим всегда звали муллу или знахаря, когда домашние припарки и снадобья не помогали. И вдруг у постели занемогшего стала появляться незваной незамужняя женщина, притом, неверная, надевающая штаны под мужской халат. Кто бы возражал, осматривай она, коль имеет на то право, младенцев да девочек и вдовых старух. Так нет, без всякого стыда велит уважающему себя горцу перед ней обнажаться. Уж лучше умереть, чем позориться! Особое упрямство проявляли жители горной долины во дни массового осмотра населения, предписанного инструкцией. Арина догадалась пускать впереди себя с медицинской сумкой Махмуда, юношу сообразительного и расторопного. А если и эта тактика не помогала, фельдшерица взывала к местным администраторам. Правда, и а
Неожиданно Арина нашла поддержку у муллы. Духовный пастырь правоверных в Сангворе объявился недавно. До этого, говорили, служил Аллаху в киргизском селении Сары-Таш. Вместе с ним в хижину при мечети вселилась ласковая собака белой масти по кличке Агура и огромный, красный, будто объятый пламенем, петух. Огнём его и звали.
Мулла сам пришёл в амбулаторию, жалуясь на боль в груди, разделся по пояс, повинуясь лекарше. Однако обнажать поясницу, туго перетянутую полотенцем, отказался наотрез. Пока Арина выслушивала через трубку и выстукивала пальцами костлявую и круглую, словно бочонок, грудную клетку старика, мулла внимательно изучал своими бирюзовыми, с хитринкой, прищуренными глазами амбулаторию. Его внимание привлекли баночки со снадобьями на стеллажах вдоль стен, открытая металлическая бюкса, наполненная шприцами и скальпелями разной величины. Задал несколько вопросов. Его русский язык был удовлетворителен. Арина не стала скрывать своей озабоченности состоянием пациента: «Лёгким вашим требуется больше воздуха. Сангвор вас убъёт. Спускайтесь на равнину, дедушка».
Последнее слово было для старика непонятным, но в голосе русской женщины было столько участия и тепла, что мулла не стал узнавать его значения. Таким тоном обидных слов не произносят, это должно быть хорошее слово. Он ответил: «Я готовлюсь к смерти дочка, но не имею права ни торопить её молитвами, ни приближать своими руками. Однако нет греха в том, что я желаю принять её без боли, без мучений. Потому и пришёл к тебе за облегчением. Встретиться же с Богом мне надлежит ещё выше. Прошу тебя, когда увидишь, что приходит мой час, вели Махмуду отвезти меня на Гору». – «На какую, дедушка?». – «Да, дочка, гор много, а Гора одна. Вот этой дорожкой вверх, она выведет». Мулла показал глазами на окошко.
Оно выходило на тропу, уводящую к снежным вершинам, где скрывалась какая-то таинственная жизнь, порождающая невероятные легенды. Туда время от времени поднимались, ведя за собой навьюченных яков, жители долины (одни и те же лица), и возвращались тоже с грузом. Туда ушли Искандер и Корнин-сын. Спустился один бухарец, сам не свой, озабоченный, сбивчиво рассказал о пленении Александра и поспешил вниз за выкупом. Немало времени прошло с тех пор. Белая немота сгустилась, замерла; ни звука сверху, ни признаков движения. Только облака плывут, волоча за собою тени, и солнце, перемещаясь, меняет расцветку и рисунок гор.
Заканчивалась ветреная, морозная осень, когда в Сангворе появился нарочный из Ташкента с пакетом для фельдшерицы. Губернский департамент здравоохранения сообщал о согласованном с Бухарой решении перевести медицинский пункт в Тавильдара. Туда уже назначен фельдшер, мужчина. Хозяйка же сангворской амбулатории получает до июля отпуск, после чего вольна выбрать место дальнейшей службы на территории генерал-губернаторства или взять открепление и переехать в Россию. Арина стала готовиться к перевозке амбулаторного имущества на новое место. Изменение в однообразной жизни заняло её воображение. А вот Махмуд огорчился от мысли, что видит «доктор-ханум» последние дни. И мулла стал чаще заглядывать к «дочке». В учёной барышне старик нашёл ровню себе для возвышенных бесед.
Арина, закутанная в халат и чадру, при раскрытых дверях, заканчивала сборы в дорогу, когда снаружи донёсся вопль Махмуда:
– Карава-ан!
Девушка поспешила за ворота. «Медбратец», размахивая сорванным с головы русским треухом, проворно катился под гору. Навстречу ему поднимался тропой-серпантином длинная вереница ишаков, обременённых вьюками. По бокам шли погонщики. Переднего ишака вёл за чомбур статный узбек, судя по расцветке тюбетейки, видневшейся из-под сбитого к затылку платка. Оглядев встречающих быстрыми глазами, не спрашивая имени, протянул Арине пакет: «Тебе пишет хозяйка, ханум».
