Человек не властен над своими воспоминаниями. Они сильнее любой воли. Если их гнать от себя заклинаниями, они становятся навязчивыми. Желающим уйти от какой-либо мысли помогает молитва. К ней и прибегала сестра Арсения, чтобы освободиться от прошлого, с одной просьбой, называя только одно имя, моля о покровительстве Неба лишь одной душе. Ни в келье, лёжа на половичке ничком под божницей, ни на каменном полу храма, ни в другом каком-либо месте, где заставала её неотложная необходимость помолиться, ни разу она не сказала «Господи, помилуй мя», не просила о матери и отце, о Феодоре, о других родственниках. Одна находка в лабиринтах памяти укрепила её не меньше, чем вера. Она воочию увидела себя, поднимающуюся из тени к утреннему солнцу по крутому косогору, густо поросшему крупными ромашками, осыпанными росой. Над ровным верхом горки только чистое небо, вызолоченное низким, невидимым ещё солнцем. Вот-вот появится перед глазами, брызнет в лицо, ослепит. Но раньше, чем увидела Елица утреннее солнце, показался из-за горки Фома в расстёгнутом офицерском кителе, с картузом в одной руке и букетом ромашек в другой. Он улыбается, улыбка красит его крупное, большеносое, с низкими, острыми скулами и квадратным, раздвоенным подбородком лицо, которое все, в один голос, считали некрасивым, а для Елицы оно самое прекрасное… Стоит жить, чтобы видеть его иногда как живого! Так и проходят для сестры, потом матери Арсении дни – в церковных службах, на которые приезжает снизу священник, благословляя прислуживать кого-нибудь из сестёр старше пятидесяти лет, в работе по монастырскому хозяйству. В одном не приходится призывать Арсении себе на помощь ни Бога, ни Фому – когда она видит рану на теле мужчины. Ведь тогда в каждом из них – Фома. Он остаётся с ней, пока она колдует над раной.
