Глава ХI. Живой родник
Арина с каждым днём всё сильнее проникалась чувством обязанности перед человеком, поражённым чудовищным заболеванием. Он был не одним из многих больных, он занимал особое место в её душе, и это усиливало её чувство. В отличии от его матери, которая могла только сопереживать по-матерински (а этим всё сказано), девушка, как медицинский работник, всё-таки могла оказаться ему полезней. Почему могла? Она может! Она будет ему полезна. Пусть несколько месяцев. А вдруг случится чудо? Сколько раз приходилось ей видеть, как не лекарства, а уход спасал безнадёжных больных! Ведь ему так хорошо в часы, проведённые с ней, она видит. Он ожил, стал выпрямляться, голос его обретает прежнюю звучность. И как ей раньше не пришло в голову предложить себя Юшину?
Главный врач не сразу принял доводы девушки:
– У вас нет опыта работы с прокажёнными. Обучать вас некогда и некому. От вас, простите, будет мало пользы. А вот вреда… Себе, себе вреда вы можете нанести много, непоправимого. А вдруг заразитесь! – и стал стращать. – Вы не знаете, мадемуазель, что такое лепра. Завтра я проведу вас по палатам, а потом уж, ежели не сбежите за ворота сразу же, ещё подумаю.
У Юшина был верный метод отбора медперсонала.
Она не сбежала. На следующий день после экскурсии по палатам, где размещались больные с самыми тяжёлыми формами заболевания, Арина в полном бессилии едва доплелась до кабинета главврача. Рухнув на кушетку, откинулась спиной к белой стене, слилась с ней халатом и меловым лицом. Перед глазами плыли безносые лица и львиные маски, кисти рук, лишённые всех пальцев, бурые, заскорузлые от гноя бинты, изуродованные язвами ноги. Преследовал запах гниющего, но при этом живого ещё тела, не похожий на трупный дух, от этого не менее тошнотворный. Будто издалека доносился голос Юшина:
– Сначала в вашу кровь, мадемуазель, попадает некая симпатичная, с виду в микроскоп, бактерия. У неё, подлой, длительный инкубационный период, когда образуются плотные розовые узлы на коже, вроде шёлковых заплаток сначала, потом в органах и тканях. Они изъязвляются, поражают нервные стволы, и вы в конце концов наблюдаете то, что сегодня изволили узреть в пятом корпусе. Отправляйтесь-ка, мадемуазель, в Ташкент за назначением.
Арина осталась в Асхабаде на должности старшей сестры лепрозория. Её обязанностью стало обслуживание прокажённых на первой стадии заболевания. В их число входил Искандер. Поступок фельдшерицы ещё больше расположил к ней Юшина. Он заглянул к ней в номер, проворчал делано: «Не гоже молодой особе жить в отеле, даже таком шикарном, хе-хе. Не откажите нам с супругой разделить их печальный приют». Домик Юшиных находился на садовой окраине города, примыкающей к оврагу. Дети главного врача разъехались по России, и двое пожилых людей нашли им замену в милой, покладистой девушке. Йима остался на прежнем месте, гордый тем, что ему доверили возделывать грядки с луком, растением на Горе неведомым. Теперь баранина без лука в рот ему не шла.
Юшин не уставал повторять своим подчинённым: «Никто точно не знает природу проказы, неизвестно, как она передаётся. Без нужды не прикасайтесь к больным, не дышите рот в рот. При процедурах – маска, перчатка, щипцы, пинцет. Потом мойте руки, чаще мойте руки, мойте их постоянно!» Сам же ничего из этого не исполнял, неделями не менял халат.
Появление Арины среди медицинского персонала пошло Искандеру на пользу. Она часто заглядывала мимоходом в его половину флигеля для «избранных» пациентов, похожую на кабинет учёного. Он понемногу стал подступать к составлению антологии персидской, таджикской и узбекской литератур. К этому занятию умело подвела его мать. Появлялась она в лепрозории довольно часто, а письма от неё Искандер получал чуть ли каждый день. Фатима Самсоновна перевезла сюда из Бухары целую библиотеку, ожидая, когда сын выйдет из депрессии. И, кажется, лёд тронулся. Лучшие, наиболее удачные часы творчества выпадали Искандеру обычно после визита к нему Арины. Больные и медицинские работники вдруг услышали, как он смеётся, спорит, о чём-то просит. Ничего такого не исходило раньше от этой одинокой, мрачной, подавленной и молчаливой фигуры. Однажды вечером с веранды флигелька раздалось пение под
