Деньги, около пятидесяти тысяч рублей, извлечённые из-за пазухи и холщовой сумки на животе, Феодора сдала в партийную кассу. Там узнала о начавшейся войне с немцами. Товарищи подготовили уцелевшим участникам дела убежище в Александровке, что на Сухом лимане. К мадам Гольдфарб «вдова» даже не заглянула. Уже разыскивали по внешним приметам «беременную» и сопровождавшего её мужчину. Проезжая в объезд кварталов Молдаванки, Феодора послала «невенчанной свекрови» записочку с уличным мальчишкой. В ней сообщала, что Семён вынужден срочно скрыться. Минует опасность, объявится. Ждите. И мать ждала одиннадцать лет. Перед смертью просила соседку взять квартиру на ключ и отдать его только в руки Сенечки. Ключом завладел домком. И вскоре выморочная квартира досталась многодетной пролетарской семье. Позднее у входа в дом появилась бронзовая табличка:
В то время, когда Феодора таилась «в подполье», уже начали движение «дунайской тропой» на помощь сербам русские добровольцы. Они собирались небольшими группами в укромном углу Сухого лимана, в Александровке, и ждали оказии. Отсюда до румынского Галаца добираться на поезде всего часов десять, но требуется разрешение на въезд в королевство. Морским же путём, вдвое более коротким, любой контрабандист тайным баркасом доставит кого угодно в устье Килийского гирла Дуная без всякой визы, лишь бы ассигнации были неподдельные. Феодора, натура деятельная, скоро истомилась бессмысленным сидением у гнилой воды. Раньше социал-демократы, обложенные со всех сторон сыщиками, выбирали эмиграцию. Но в Европе шла война, и комфортные Париж, Цюрих, Лазурный берег были отрезаны от России враждебными странами. А подставлять головы под австрийские пули за румынского короля совсем не хотелось. В Сербии и Черногории тоже короли, только подданные их – братья по духу русским людям; для дочери же Елицы и штабс-капитана Скорых и по крови братья.
Феодора, получив небольшой опыт ухода за раненными во дни беспорядков на заводской окраине Красноярска в пятом году, назвалась предводителю тайной группы волонтёров сестрой милосердия. Здесь не спрашивали паспортов, не выясняли мотивов, побуждающих отправляться добровольцем на балканский театр военных действий. Цель была благородна, она списывала всё, что оставалось за спиной
Глава II. Мать и дочь
На исходе 1915 года части Савской группы сербской армии под натиском австро-венгерских войск отходили, увлекая союзные черногорские подразделения, из долины Дрины в направлении Цетинье. Вооружённые силы Черногории, под командованием короля Николая I Петровича Негоша, составляли всего тридцать тысяч бойцов. И летом трудны горные дороги, по сути, тропы. А морозы делают их опасными. И люди предпочитают дождаться оттепели или весны, чтобы пуститься в путь. В мирное время. Война не даёт выбора. По утрам, когда бивуак снимался с места, чтобы продолжить движение вдоль каньона Пивы, немало оледенелых солдат и беженцев оставалось у потухших костров. Тела людей чередовались с трупами лошадей, с брошенными телегами и скарбом, с орудиями, снарядными фурами. Живым хватало сил, чтобы нести на себе стрелковое оружие и комплект боеприпасов, две пригоршни сухой кукурузы, выдаваемой в день на едока. Ещё помогали передвигаться вконец обессиленным и хромым. Впрягались по бокам живых лошадиных скелетов и тянули возы с тяжело больными и ранеными. Выбитые с занимаемых позиций, но не побеждённые, не деморализованные, бойцы вели пленных врагов. Эта серая, обтрёпанная до последней степени, со стороны кажущаяся вязкой масса текла медленно, грозно, в молчании. Не стонали, не бредили в забытье увечные; не голосили младенцы на руках матерей.
Колонну замыкал тифозный обоз. Рядом с телегами шли лекари и сёстры. На некоторых, поверх зимней одежды, были некогда белые накидки с красными крестами на спине и на груди. В передней телеге, рядом с возницей, сидел, нахохлившись, старик в козьей дохе. Пенсне и седая бородка лопаткой придавали ему вид, что называется «профессорский». Когда поезд с тифозными оказался на горизонтальном участке узкой дороги между отвесной скалой по правую руку и обрывом слева, «профессор», сверившись с картой, позвал через плечо:
– Феодора!
На оклик ускорила шаг и догнала телегу высокорослая сестра, лет, с виду, тридцати пяти. Локон чёрных волос выбился из-под белой, ручной вязки шапочки, натянутой на уши и на лоб по низкие брови, сросшиеся на переносице.
– Слушаю вас, доктор.
