На следующий день настоятельница увидела во дворе незнакомку в грязном медицинском халате, натянутом на пальто. И замедлила шаг, озадаченная. Не новое лицо произвело на неё впечатление. Лицо показалось ей знакомым … Вдруг будто кто-то подсказал Елице-Арсении заменить мысленно женскую фигуру на мужскую. Ужас и восторг опалил черницу изнутри. Она увидела Фому – его крупный, широкий в основании нос, прямую линию густых, сросшихся на переносице, низких бровей, резко очерченный подбородок с ямкой. Она поспешила отмахнуться от видения. Мало ли на свете похожих людей! Надо бы расспросить эту сестру, из какого она племени. Если она и покойный Фома соплеменники, тогда сходство объяснимо… Между тем незнакомка, не дойдя десятка два шагов до настоятельницы, остановилась, пристально посмотрела на неё и, опустив голову, резко свернула в сторону.
Уже при въезде в монастырь Феодору охватило волнение, как при встрече с чем-то близким сердцу, оставшемся в дали прожитых годов. Эти ворота в глухой каменной стене на краю обрыва, этот белый незатейливый храм, похожий на крепость в кольце вертикальных скал! Всё увиденное вдоль горной дороги узнавалось. Именно узнавалось! Но Феодора никогда не была здесь. Так откуда же в ней эти образы? Из рассказов Павлихи – вот откуда! Губы Феодоры дрогнули, она тихо простонала: «Мама!» Мороз пробежал от затылка по ложбинке позвоночника, встрепенулось сердце.
И ещё раз встрепенулось утром, когда Феодора увидела на аллее, обсаженной голыми в эту пору кустами, небольшого роста, пожилую инокиню в чёрном зимнем плаще до пят и капюшоне поверх куколя. В день приезда Феодора не успела её рассмотреть, да и сейчас обоюдное разглядывание длилось несколько мгновений. Феодора не могла даже в общих чертах представить себе зримо маму Елицу, Павлиха ни разу не обрисовала её словами. Остаётся предположить, что Феодора была наделена с рождения способностью узнавания по некоему «биологическому паролю», что, бывает, звучит при случайной встрече, на близком расстоянии, глаза в глаза.
Обе женщины, пожилая и молодая, испытали смятение души разной глубины. Для Арсении, порвавшей с прошлым, ограничившей свою земную жизнь неизбежными контактами с миром, это было неприятное возвращение в давно сброшенную, казалось ей, оболочку Елицы. Для Феодоры это стало тоже неприятным открытием тайной стороны её натуры, также подвергавшейся самовоспитанием с тех лет, когда она решила стать революционеркой. Одна увидела в этом грех, другая – непростительную слабость. И обе женщины разочарованно дивились тому, что не могут справиться с собой, казнили себя по внутренним приговорам.
Надо ли удивляться случаю, сведшему их через несколько часов? Феодора так и не сможет потом вспомнить, какая нужда привела её к скамейке, высеченной из цельной глыбы скалы при входе в одну из келий. А матери Арсении вдруг послышались шаги за дверью кельи. Кто-то шёл по аллее. И остановился. Игуменья, оторвавшись от молитвенника, выглянула в окно. И встретилась глазами с той, которая похитела лицо её Фомы. Накинув на плечи плащ, настоятельница вышла в аркаду, с неожиданным чувством робости направилась к скамейке. Незваная гостья двинулась навстречу. Они сошлись, и каждая из них оказалась во власти пытливых глаз другой. Феодора не хотела, чтобы из её уст вырвалось «мама!» Елица изо всех сил сдерживала себя, чтобы не спросить имени той, которая своим появлением нарушила с трудом установившееся равновесие в душе бывшей грешницы.
Сколько длился их безмолвный диалог, разговор взглядами, мгновенье или вечность, сказать нельзя. Поклонились наконец друг другу и разошлись.
