У ракетных войск две задачи. Первая – поразить цель на территории противника, вторая – сбить ракеты, пытающиеся поразить тебя. И на протяжении последних полутора веков, от Циолковского до дня первой атаки, совершенствовались как системы ПРО, так и системы ракет, способных ПРО преодолеть. И в 21-м веке это противостояние превратилось в пат.
Вероятность того, что ракета-перехватчик собьет приближающуюся ракету противника, составляет порядка 95%. То есть из ста выпущенных ракет 95 будут сбиты на подлете к цели. Каждая ракета несет заряд от 1 до 20 мегатонн. Наземный термоядерный взрыв в 20 мегатонн – это конец! В радиусе 20 километров будут уничтожены все надземные и большинство подземных построек. Все бункеры, все спрятанные под землю на случай войны ядерные реакторы, все цеха сборки ракет. Все! 5% вероятности уничтожения всех действующих объектов – это слишком много. Чрезмерно много!
Поэтому было принято решение оснащать перехватчик не просто боеголовой со взрывчатым веществом, а с ядерной начинкой. С плутонием! Взрыв такой боеголовки гарантированно уничтожал вражескую ракету, но в большинстве случаев запускал цепную реакцию и во вражеской гостье. Атмосферный термоядерный взрыв со всеми вытекающими последствиями.
Нет, не так. Со всеми излучающими, испепеляющими, разрушающими и выпадающими последствиями.
Но атмосферный взрыв – не заденет подземных построек. Просто не сможет, какой бы чудовищной силой он не обладал.
Поэтому рукотворные солнца вспыхивали в тот день в основном в небе и крайне редко – на земле. По крайней мере, там, где существовал "зонтик" ПРО… А ведь были места, где его не существовало. Много таких мест… И там ракеты взрывались на земле, вздымая в облака черные шляпки ядерных грибов, вознося в небеса тучи пыли, смешивающиеся с дымом пожарищ, полыхавших по всей планете! Скрывая солнце от глаз выживших на долгие годы…
– И что дальше? – нетерпеливо спрашивает меня Маша, выводя из раздумий.
Нет, обо всем этом я не буду рассказывать. Кто помнит тот ужас нескольких первых часов, не захочет возвращаться в свои воспоминания. Кто помнит пустоту первых дней ядерной ночи, не захочет говорить о ней. Пустоту испепеленной земли, пустоту в душе выживших, молящих небеса уже не о спасении, а о быстрой и безболезненной смерти.
– Я выжил! – говорю я. – Меня опалило светом далеких взрывов, но не испепелило на месте, как большинство жителей города. Меня спасла сосна, раздавившая в лепешку мою машину и повисшая своей верхушкой прямо надо мной, закрывая меня от небесного огня. Я смог подняться примерно через час после начала бомбардировки. Вокруг чувствовался запах дыма – лес лениво горел. Вспыхнувшее от светового излучения пламя погасило ударной волной, но небольшие очаги пожара оставались то тут, то там, и лес в любой момент мог заполыхать вновь.
Я выломал дверцы багажника, забрал из машины палатку, арбалет и свой рюкзак с НЗ – тушенкой, рисом, котелком и двумя запасными тетивами для арбалета, и побежал вглубь леса, держа направление прочь от города. Я был в шоке, плохо осознавал происходящее, но я шел, на одних инстинктах. Земля все еще дрожала – ядерные державы все еще обменивались ударами, активная фаза войны еще продолжалась, но в небе больше не вспыхивали испепеляющие солнца, только поднимались гигантские грибовидные облака, шляпки которых вздымались на несколько километров.
Я шел, не ощущая усталости, пока не вышел к небольшому озеру, скрывавшемуся в глубине леса. Раздевшись, я вошел в воду и лег на спину, чувствуя, как прохладная вода врачует обожженную кожу… Я потихоньку приходил в себя и начал обдумывать происшедшее. Мира не стало, это было очевидно. Бомбардировка была настолько массированной, что я вообще сомневался, что выжил кто-то еще – тогда я еще не знал, что большинство ракет было перехвачено в воздухе, и по городу прицельно ударила только одна, да еще несколько достигли поверхности в его окрестностях. Но я не сомневался, что скоро умру и я… Из школьного курса физики я знал, что радиация действует незаметно, но быстро. После такого массированного удара воздух вокруг должен был быть пронизан гамма-квантами, и смертельную дозу я мог набрать за час-другой. Еще я помнил, что первые признаки лучевой болезни – общий подъем тонуса, бодрость духа и тела, всплеск адреналина… Хотя какая ядерная война без всплеска адреналина, верно?
Дети смеются. Я улыбаюсь и словно бы стряхиваю с себя пришедший из памяти стресс тех часов.
Я продолжаю…