Я слушал тишину черного леса, в котором все живое спряталось под землю, надеясь пережить там первые и самые опасные часы после ядерных взрывов, и тогда я впервые произнес эти слова… Название нового мира… "Черное Безмолвие". Мой новый мир. Мир, для которого я и мои новые способности подходили идеально.
Я беру паузу, жестом прося у Руслана подать мне стакан воды. Горло пересохло. Моя сказка давно уже перестала быть сказкой… не об этом я хотел рассказать этим детям. Исчез Толя-дурак, вместо него в сказке прочно поселился Толя-арбалетчик, как звали меня в старших классах и в институте за мое необычное хобби. А теперь пришла пора прийти Толе-бегуну…
– Я прожил в лесах около года, – продолжаю я, – кочевал с места на место, не имея ни конкретной цели, ни направления. Шел туда, где было больше дичи. Прочь от города, обходя деревни и места, где прошлись лесные пожары. Первые несколько недель – заново знакомясь со своим телом, учась контролировать свое зрение, поначалу непроизвольно соскакивающее в инфракрасный диапазон, находя закономерности между количеством съеденного мяса и временем, в течение которого я чувствую себя больше, чем человеком. Я бросил все вещи, кроме ножа, арбалета и зажигалки. Палатка и спальный мешок, оставшиеся в покореженной машине, больше не были мне нужны…
Первые две недели было особенно тяжело. Животный мир пострадал от ядерной атаки не меньше, чем мир людей, многие звери и птицы умерли или в первый день войны, или в течение пары дней после начала ее перехода в пассивный режим. Радиация убивает и делает это быстро… А первые недели, когда радиационный фон наиболее высок, я прогорал гораздо быстрее, чем в последующие годы, а значит мне как раз и нужно было мясо. Много мяса… А добыть его было трудно.
Я делаю еще одну короткую паузу для того, чтобы мысленно проскочить через воспоминания, в которых я впервые убиваю человека, чтобы восполнить свои силы. Об этом я не буду рассказывать детям. У него был автомат, у меня – арбалет. Он начал стрелять без предупреждения. Может, испугался, может, был не в себе… А может, хотел отнять у меня то, что у меня было… А я был без пищи уже часов шесть…
Выбор стоял просто: или он, или я. А потом – или я съем его сердце, или умру. Разумеется, я выбрал первое…
С тех пор я и старался держаться подальше от людей. Я забирал далеко в сторону, если слышал выстрелы. Я обходил деревни и поселки, в которых сохранилась хоть малейшая человеческая активность.
– Несколько раз меня настигали симптомы лучевой болезни, – продолжаю я, – я чувствовал, как горят невидимым огнем мои внутренности, как сбивается с ритма сердце, как захлебываются кровью легкие и желудок. Но каждый раз я ухитрялся добыть себе пропитание и выжить. Восстановиться. Отстроить свой организм заново…
Меня спасал мой арбалет – его бесшумные острые стрелы разили без промаха.
Потом стало легче. Дичи – больше, а я – сильнее и быстрее.
Я был свободен. Я дичал. Я оброс бородой и потерял счет дням. Да, я научился определять наступление дня и ночи – в ИК-диапазоне мы, бегуны, можем видеть желто-оранжевое пятно на фоне темно-синего неба, когда солнце поднимается из-за горизонта, но ход времени больше не имел для меня смысла.
Становилось все холоднее и холоднее – черные облака пропускали слишком мало солнечного тепла, и спустя примерно две недели после первой атаки впервые пошел снег. Черный снег…
Первые несколько недель земля иногда дрожала, а иногда я слышал далекие отзвуки взрывов. Война продолжалась. Автономные ядерные центры продолжали функционировать, клепая ракеты и перехватчики, отсылая свои ракеты по врагу и сбивая ракеты, присланные противником. И у нас, и у них. Судя по докатывавшейся до меня дрожи земли, иногда кто-то попадал…
Иногда вдалеке от меня в небе вспыхивал огненный шар – это Америка пыталась сравнять с землей наш непокорный ядерный центр. Иногда я видел, как уносится на запад наша ракета. Город был жив, война продолжалась… Люди по разные стороны океана никак не могли перестать ненавидеть друг друга и продолжали играть в бадминтон термоядерными воланчиками. И не могут до сих пор…
А я – жил. Свободным от всего, что я так ненавидел! Жил единственным человеком на много километров в округе и постепенно переставая человеком являться. Мне не с кем было говорить, и я больше не нуждался в словах. Мне не требовалась защита, и я не испытывал потребности в том, чтобы защищать кого-либо. Заросший, хищный и смертельно опасный, я жил в лесах, хаотично перемещаясь от одного уцелевшего лесного массива к другому, пока однажды не произошла та история, ради которой я и проговорил последние полчаса.
Прошел примерно год со дня первой атаки. Черное Безмолвие воцарилось в мире, а я – стал частью Черного Безмолвия. Мое превращение в зверя зашло слишком далеко, я уже даже переставал думать словами, в моей голове оставались лишь эмоции и образы. Но при этом я отдавал себе отчет в том, кто я и что делаю. Я был логичен и расчетлив, и в редкие минуты рассуждений я говорил себе: