Брат-бобёр не подвёл. К утру воробьи были не только сосчитаны, но и приведены в максимальную воробьиную сознательность. Стояли на задних лапках на полянке все на одной ровными рядками в ожидании разинув рты.
Он смотрел печально доктору в глаза и думал, что может быть сегодня ведь рассветёт. Потом смотрел в окно серого света и понимал, что нет – не рассветёт.
- Ну и ладно, - сказал он обиженно доктору. – В ваших глазах совесть!
- А? – не сразу сориентировавшись переспросил доктор и понял: «ничего, ничего, это скоро пройдет…».
- Да как же? Как же, доктор, пройдёт?!? – забился он тогда в бессмысленной судороге своей всегда трепетавшей души. – Доктор, ведь это же вечность! Это же вечность и с нею ничего, ничего нельзя сделать! Вы не подумайте мне не сильно больно и не часто болит голова. А просто там же… оно… там нет… там никогда нет…. И не будет… не будет не будет! Даже ни у кого во сне. Даже не будет…. Один человек, я знаю его, попытался открыть дверь в другую комнату из этого такого безвоздушного мира, но он умер и его нет. А кто теперь сможет? Доктор, доктор, пропишите мне расстрел без права на осень! Из меня уже всё равно ничего не выйдет. Я же больше не смогу стать никогда космонавтом. Там позади у меня от крыльев теперь только шрамы… Это ведь какой-то смешной, искалеченный если, – бог. Таким богом быть нельзя!
Доктор посмотрел почти жестоко и сказал тогда:
- Можно!
И как-то очень резко встал и вышел тогда за собой в коридор, негромко но очень-очень плотно прикрыл дверь он тогда за собой. Доктор. Потому что он был настоящий – доктор. Возможно и скорее всего самый – добрый.
А ему захотелось жить.
Это после того уже было. После того как он проснулся утром и обнаружил, что за окном нету солнца. Он подумал ещё «как же так?». И в совершенной растерянности пошукал ещё по карманам. Но полосатая мягкая пижама не отозвалась наполненностью карманов и души на его всплеск безвыходного отчаяния. Так рушатся миры.
Нет, нет, ничего, просто надо было понять. Понять теперь и главное окончательно выложить себе, что за окном не бывает царства. Царства или там ещё чего. Это всё выдумки пригодные лишь для детей прячущихся от реальности под кроватью. А за окном… За окном не бывает ничего того, что бывает у него за окном. За окном может быть только окно. Серое. Безнадёжное. Но настоящее и выверенное вполне.
Он посмотрел на потолок и вздохнул. Потолка тоже не было. Вверху теперь тоже было серое окно и под ногами окно и на стене и на соседней стене и даже там, где на стене до этого была – дверь. «Как же доктор теперь войдёт», подумал он и хотел усмехнуться про себя всё-таки хоть какой-то неправильности этого правильного теперь насквозь мира. Но он не усмехнулся, а поглотал немножко сразу усмешку свою, потому что понял, что доктор – войдёт. Здесь не бывает невыверенности. Тогда он полез под кровать… и… там… уже… одичало и очень больно … завыл….
- Этого больше не будет, - сказал ему доктор и не совсем понятно было разве рад ведь теперь доктор результатам положенных своих трудов. У него в глазах за очками блестела глубокая глубокая тоска…
И он оказывается вовсе не выл, а сидел примерно теперь на кроватке и дожидался аккуратно прихода доктора. И все окна в порядке и двери и потолок. И вообще. У него отнято было право на сумасшествие.
Как сказал доктор «теперь всё будет трезво». И из двух собеседников не обрадовалось этому кажется ни одного. Но он был не согласен. Он не желал терять нянечку, которая называла его «лисапед».
Встав на край кровати он пытался неправильно себя вести. Забравшись на подоконник он пытался сброситься вниз. Смотря дерзче не бывает прямо в глаза небу он пытался ненавидеть и разорвать собой серое навсегда небо. Но всё оказалось проще и податливее. Оказалось он лишь поёрзал немножко на краешке кровати. Оказалось он просто открыл шторы и поливал в горшочке цветок. Оказалось просто он не ненавидел, а просто смотрел как всегда в привычно серое небо. Больше не было наверное какой-то внутренней в нём возможности быть безумным.
- Я что-то забыл, доктор…, - пожаловался он только, но доктор ответил ему «ничего… ничего…».
