Он огляделся по сторонам. Но всё было правильно. Без помех и обрадованности. Он ведь уже начал привыкать и бояться вернуться в своё непроходимое сумасшествие. Этот мир был по своему притягателен. По липкому, но ничего. Он успокоился. Вокруг была строгость и тишина. Он умиротворённо и глубоко очень вздохнул и дальше бы поливал.
А только видимо нечего во-то о половички старенькие спотыкаться по дороге в новый мир серого света. Потому что он смотрел теперь внимательно. Очень внимательно. Наблюдал. Как его ещё верные руки поливают из детской леечки распускающийся в стакане термометр…
В тот день он сказал, что не пойдёт на войну и от него отвернулись все его любимые игрушки. Тогда он не долго сердился, взял автомат и пошёл. А запомнилось навсегда. Хоть день был и обыкновенный. В валенках.
Он смотрел на леечку и водичку и на распускавшийся у него на глазах термометр. Прыг-прыг прыгало что-то за пазухой. «Может сердце?» подумал он. «Не может!» сказало ему откуда-то из отсюда и даже из себя из нутри. Он посмотрел тогда как озираются по сторонам и почувствовал как возвращается тот далёкий маленький день. Потому что на нём шевелились волосы по всему сразу обнажённому телу и плакали даже его круглые скляные очки. Потому что там недалеко, за градусником и за далёким окном стояли и сидели к нему хвостиками его зверушки…
Вот тогда он и запрыгал, вот тогда он и запрыгал!… Как сумасшедший на одной ноге вытряхиваясь скорее из тапочка и закричал: «Не-е-е-т!».
А кричать не надо было, потому что это было не обязательно. И он понял это и утих. Стал спокойный обычный и рассудительный.
- Хвостики к югу – дождя не будет, - рассудил он спокойно, уверенно и зачем-то вслух. Так что во всю мчавшиеся по коридору за ним санитары уже его услышали. Но санитарам было уже не судьба, а ему как так и надо - в самый раз.
Он посмотрел внимательно в окошко - подождал ещё немножко, улыбнулся и вытащил спокойно из-за пазухи зайчонка, как будто никогда и не забывал про него, а не только что сейчас он появился. Зайчонок посмотрел на него и на отвернувшиеся хвостики и спросил тоже как ни в чём не бывало:
- Чего это они?
- Солнышка ждут! – пояснил он и зайчонок немного обрадовался, но не поверил, конечно. Потому что так не бывает.
Он как раз протирал глупые очки свои и в голове у него даже ничего такого не было кроме устоявшегося определения «лисапед», когда ему пришлось поднять к небу голову и незакрывающиеся свои глаза.
Небо рвалось на части. По всей своей необъятной шири, как большое серое одеяло. Куски надрывались огромные, свирепые, радостные, хвостики забыли обижаться и смотрели туда. Он обрадовался, что они не обижаются уже и улыбнулся и тогда взошло солнце.
Яркое утреннее - аж все зажмурились так стало смешно.
На табуреточке для таблеток и порошков он восседал гордо, видимо чувствуя себя небольшой серединкой вселенной. Доктор устал с ним совсем совсем и даже не предлагал уже сменить табуреточку на мягкую кроватку. За окном бились птицы, радость и лучи восходящего несмотря на вечер солнца. И добрая пожилая нянечка не могла нарадоваться на её вернувшийся шебутной конечно, но привычный уже до родного «лисапед».
Это был до очарования грустный ёжик. Когда он зажигал свечку по вечерам сидя у тихого своего окошка, вечер притихал и случавшиеся рядом летучие мыши с любопытством подставляли глаза свои круглые как чёрные глубокие блюдца огоньку, покачивавшемуся в окошке. Ёжик сидел тогда у окошка и внимательно наблюдал в глаза заглядывавших летучих мышей.
- Смотри, ёжик, внимательно! В них живёт оптимизм! – шепнула один раз на ушко ему выходившая иногда из тёмных уголков старая серенькая кошка Маруська.
- В глазах? – переспросил для понятности ёжик.
- В глазах, – сказала кошка Маруська, исчезая уже почти в тёмных своих уголках.
- Какой оптимизм? Оптимизм – это что? – опомнился да спохватился было маленький ёжик, но было уже поздно, совершенно серенькая кошка Маруська была вовсе уже не здесь и её невозможно было достать. Уголки в наступившей ночной темноте тихо ворочались и жили своей отвлечённой жизнью ничем не выдававшей присутствие кошки Маруськи. Ёжик посмотрел, посмотрел в уголки и перестал, а стал думать: «оптимизм…».
Вечер шёл, шёл, объяснения непонятному слову не было, а была уже ночь, и ёжик твёрдо назавтра решил всех спросить, оптимизм – это что. И лёг спать, чтобы ему что-нибудь хорошее приснилось, как в каждую такую тёплую ночь.
И потом – утром, всё ходил и ходил. Ходил по комнате, потому что утро выдалось дождливое и выйти было никак. Ёжик смотрел в окошко, серое и покрытое дождём и думал. Думал непонятное слово своё: «оптимизм…».
Пока к нему не пришла Жужа.
Это такая непонятная возможно была животная, но ёжик её хорошо понимал. Жужа жила обычно за печкой, но могла жить и в лесу и вообще ей было всё равно, что дождь. Поэтому она пришла с улицы и попищала немного на пороге, отряхиваясь и восстанавливая свою обязательную пушистость.
- Ёжик, надо чайку! – сказала ёжику Жужа.
