Комната это такой кубик внутри которого ничего нет кроме тебя. Мир это такой шарик внутри которого ничего нет кроме тебя. Он чуть не захлёбывался от навалившейся новой тоски. К этому миру не просто оказывается было привыкать. Он подходил к зеркалу в коридоре этого дома с серыми оказывается стенами, а совсем не с окнами серыми вместо стен. И в зеркале тоже был он и больше никого. От этого вообще становилось жутко и он перестал смотреть в зеркало. Тогда зеркалом стали двери. За каждой дверью, он открывал их тысячи, был только он, искажённый различной степени тяжести помехами .
- Доктор, что же это? – спросил он тогда, но доктор ушёл. Он обнаружил это одним то ли утро то ли вечером – здесь трудно было отличать. Он заметил, что доктора нет больше и не будет. Он не знал даже то ли доктор не выдержал сам результатов излечившего его курса, или может доктор и был только глубоко внутри его, а как выздоровел, так зачем же доктор. И доктор ушёл.
Он стал оставлять двери открытыми. Чтобы не удивлять себя самого их открыванием и отсутствием за ними чего хоть нибудь. Нет, нет, люди были. И вещи и предметы были. В той или иной степени лишь отражавшие только его самого… Лучше бы он не находил бы ума.
Ну нашёл, так нашёл, переступил через себя, скрюченного на пороге и пошёл из серой палаты и серого дома в серый измученный сам собою мир.
Он шёл по тому коридору и глазами не нащупывал ещё ничего по старой своей сумасшедшей привычке, но все знали уже, что он нормальный теперь не просто не переживали, а даже радовались, что вот мол и всё. Он поэтому тоже хотел было радоваться. Но видимо тоже по старой своей сумасшедшей привычке. Потому что как-то не радовалось. Больше. Шёл и шёл.
Он только в конце потом коридорчика заметил потом на пороге старенький такой – половичок. И вспомнил, что забыл полить цветок в горшочке на окне.
Цветок в горшочке на окне разрешалось поливать даже в этом почти потерянном совсем мире и поэтому он решил вернуться.
- Пойду цветочек полью, - объяснил он собравшемуся и бывшему миру. И пошёл. Мир насторожился конечно немножко, но это было ничего – поливать цветок в горшочке – и поэтому в целом мир не возражал.
А это всё-таки было утро. Он определил это как-то совсем сразу, подойдя к окну и наблюдая серое притихшее небо. Он потянулся за леечкой и немного чихнул.
Не со зла.
Нечаянно чихнул и даже дальше хотел поливать. И вдруг внимательно всмотрелся в собственные исполнявшие всё правильно руки.
«Лейка!», мелькнуло в уме.
Лейки никогда не было. Был просто стакан, обыкновенный, положенный.
А лейка явно была. Неположенная. С такой пасочки в песочнице лепить, а не в мире по правилам цветки в горшочках поливать.
