Его трясло от беззвучного смеха. Так бы его и пнула.
– Да, именно так и думали, – холодно ответил Нейлор. – И не смотрите на меня так, следователь. Это же наши с вами прадеды. Можете поклясться, что не поверили бы, если б сами в те времена родились?
– Времена были другие, – заметил Сэм.
– Не все так говорили. Кое-кто, старики в основном. Но, так или иначе, дошли слухи и до того парня, отца ребенка. То ли он ждал повода от ребенка избавиться, то ли у него было с головой не в порядке. Многие в их роду были с придурью, потому, может, и считали, что они с нечистой силой якшаются. Сам он точно в это верил. Верил, что с ним что-то не так, что его дурная кровь сгубит ребенка.
Его разбитые губы дернулись.
– И однажды вечером, когда подходил уже срок родиться ребенку, назначил он девушке встречу. Та пошла, не чуя подвоха, – он же ее любовник как-никак. Думала, он хочет обсудить, как о ней с ребенком позаботиться. А он прихватил веревку да и повесил ее на дереве. Вот вам и правда. Все в Глэнскхи об этом знают. Не убивала она себя, и никто из местных ее не убивал. Отец ребенка ее убил, из страха перед своим же отродьем.
– Дикари болотные, – буркнул Фрэнк. – Ей-богу, стоит выехать из Дублина, и попадаешь в другой мир. Джерри Спрингер[29] отдыхает!
– Земля ей пухом, – тихо сказал Сэм.
– Да, – отозвался Нейлор, – земля пухом. А ваши это назвали самоубийством, нет бы засадить аристократа из Большого дома. Ее похоронили в неосвященной земле, ее и ребенка.
Может, это и правда. Любая из версий могла быть правдой – а может, и ни одна, через сто лет до истины уже не докопаешься. Главное, Нейлор верил в эту историю, до последнего слова. И вел он себя не как преступник, но это не так уж важно. Почти наверняка он верил, что совесть у него чиста, – столько горечи и страсти было у него в голосе. Сердце у меня билось быстро и тяжело. Я представила, как ждут меня ребята в читальном зале, склонившись над книгами.
– Почему в деревне никто мне об этом не рассказал? – спросил Сэм.
– Потому что не ваше это дело. Мы себе не хотим дурной славы – дескать, деревня чокнутых, где псих убил своего выблядка-подменыша. Мы здесь, в Глэнскхи, – народ порядочный. Люди как люди, не дикари, не идиоты, и не хотим быть посмешищем, ясно? Оставьте нас в покое, и все.
– Но кому-то здесь точно не до покоя, – заметил Сэм. – Кто-то написал на стене дома “ДЕТОУБИЙЦЫ”, дважды. Кто-то два дня назад выбил камнем окно, а когда за ним погнались, дал бой. Кто-то тревожит прах младенца.
Долгое молчание. Нейлор поерзал на стуле, потрогал пальцем рассеченную губу, нет ли крови. Сэм ждал.
– Не в одном ребенке тут дело, – сказал наконец Нейлор. – История скверная, спору нет, но она лишь показала, что это за семейка, все нутро их гнилое. Я не знал, как иначе это выразить.
Он почти признался в хулиганстве, но Сэм это оставил без внимания: он вел крупную игру.
– А что они за люди? – переспросил Сэм. Он сидел расслабленно, держа кружку на колене, будто за беседой в любимом пабе.
Нейлор снова рассеянно потеребил губу. Он напряженно думал, подбирал слова.
– Все вы, ищейки, что-то вынюхиваете в Глэнскхи. А знаете, откуда пошло-то?
Сэм широко улыбнулся.
– Ирландский я подзабыл основательно. “Глэн” – это ведь “боярышник”, да?
Нейлор коротко, с досадой мотнул головой:
– Нет-нет-нет, я не про название. Я про место. Про деревню. Как она, по-вашему, появилась?
Сэм молчал, выжидая.
– От Марчей. Они ее основали, для своего же удобства. Получили землю, построили дом, согнали людей, чтоб на них работали, – горничных, садовников, конюхов, егерей… Хотели слуг держать под боком, в подчинении, но не слишком близко – чтоб не смердели. – Рот у него злобно, брезгливо кривился. – Вот и построили деревню для холопов, как строят бассейн, или теплицу, или конюшню для пони. Небольшая роскошь, удобство.
– Не дело это, так с людьми обращаться, – поддержал Сэм. – Но это же было давно.
– Да, давно. Когда-то Марчам нужна была Глэнскхи. А теперь выгоды от нее никакой, вот они и устранились, а деревня у них на глазах умирает. – В голосе Нейлора послышались новые нотки, беспокойные, грозные, и впервые за все время в голове у меня совместились два образа: человек, рассуждающий с Сэмом об истории здешних мест, и дикий зверь, что пытался на ночной тропе выцарапать мне глаза. – Деревня-то разваливается. Еще несколько лет – и ничего от нее не останется. Все отсюда бегут, кроме тех, кому бежать некуда, вроде меня, а деревня вымирает и нас за собой тянет. Знаете, почему я в колледж не пошел?
Сэм покачал головой.
– Мозги у меня есть, баллов мне хватило бы. Но пришлось остаться в Глэнскхи, за родителями ухаживать, а работы образованному человеку здесь нет, одни фермы кругом. Для чего мне диплом – на чужой ферме в навозе ковыряться? Этим я и занялся, как школу закончил. А что еще делать? И таких, как я, здесь десятки.
– Марчи тут не виноваты, – благоразумно заметил Сэм. – Что они могли бы сделать?
И снова грубый, лающий смех.
