Сходство полностью

Я дернула Рафа за рукав:

– Сядь, давай поговорим.

– Лекси, – начал Раф, с трудом сосредоточив на мне взгляд. Глаза у него были налиты кровью, волосы сальные. – Не стоило тебя оставлять одну, да?

– Ничего, – заверила я. – Я хорошо отдохнула. Садись, расскажи, как провел вечер.

Он протянул руку, пальцы скользнули по моей левой щеке, вдоль шеи, вдоль выреза блузки. Я видела, как у Эбби, сидевшей за его спиной, округлились глаза, слышала шорох из кабинки Джастина.

– Господи, до чего же ты славная, – сказал Раф. – С виду такая хрупкая, а на деле кремень. А остальные, по-моему, наоборот.

Один из старшекурсников привел Аттилу, вреднейшего из охранников в обозримом пространстве. В охрану он подался, мечтая крушить черепа бандитам, но поскольку эта публика в читальном зале редкость, довольствуется тем, что доводит до слез заблудившихся первокурсников.

– Он вам мешает? – спросил у меня Аттила.

Он пытался нависнуть над Рафом, да разница в росте не позволяла.

И вновь между нашей пятеркой и миром выросла невидимая стена: Дэниэл, Эбби и Джастин надели холодные, высокомерные маски, даже Раф встряхнулся, убрал от меня руку и будто вмиг протрезвел.

– Все хорошо, – вмешалась Эбби.

– Вас я не спрашиваю, – отрезал Аттила. – Вы его знаете?

Он обращался ко мне. Я ответила ангельской улыбкой:

– Вообще-то он мой муж. Суд запретил ему ко мне приближаться, но я передумала, пойдем сейчас в женский туалет, так хочется славно перепихнуться.

Раф прыснул.

– В женский туалет мужчинам нельзя, – тут же набычился Аттила. – А вы тут беспорядки нарушаете!

– Не волнуйтесь, – успокаивающе сказал Дэниэл. Встал, взял Рафа за плечо – вроде бы по-дружески, а на деле железной хваткой. – Мы уже уходим. Мы все.

– Руки убери, – огрызнулся Раф, пытаясь высвободиться.

Дэниэл быстро вывел его мимо Аттилы в проход между книжными полками и даже не посмотрел, идем ли мы следом.

Мы схватили сумки и под грозные крики Аттилы выбежали из библиотеки, Дэниэла с Рафом нагнали уже в фойе. Дэниэл вертел на пальце ключи от машины, Раф с оскорбленным видом привалился к колонне.

– Молодец, – язвительно сказала ему Эбби. – Честное слово. Высший класс!

– Хватит уже.

– И что нам теперь делать? – спросил Джастин. Он нес вещи Дэниэла и свои – навьюченный, недовольный. – Нельзя же просто взять и свалить.

– Почему нельзя?

Повисло внезапное потрясенное молчание. Распорядок наш до того устоялся, что мы считали его чуть ли не законом природы, нам и в голову не приходило его нарушить.

– Так чем займемся? – спросила я.

Дэниэл подбросил в воздух ключи от машины и поймал.

– Поедем домой, гостиную покрасим. И так вечно торчим в библиотеке. Работа по дому только на пользу.

Для человека непосвященного это прозвучало бы странно – Фрэнк сказал бы: Боже, да у вас там рок-н-ролл какой-то, а не жизнь, и как ты все бешеные повороты выдерживаешь? Но все в ответ закивали, даже Раф, хоть и чуть помешкав. Я уже успела понять, что дом – самая безопасная тема: если назревает ссора, то стоит кому-то перевести разговор на ремонт или перестановку мебели, как все тут же настраиваются на мирный лад. Грядут большие трудности, когда нельзя будет укрыться в тихой гавани из затирки швов и выведения пятен на паркете.

Сработало и на этот раз. Ветхие простыни поверх мебели, солнечный свет и прохлада из открытых окон, старая одежда, физический труд и запах краски, рэгтайм фоном, пьянящая радость прогульщиков и дом, что откликается на заботу, словно кошка, которую гладят, – вот что нам было нужно. Когда докрасили стены в гостиной, вид у Рафа был уже не воинственный, а виноватый, Эбби и Джастин расслабились настолько, что затеяли долгий, привычный спор о том, бездарь ли Скотт Джоплин[30], и у всех на душе потеплело.

– Кто первый в душ? – спросила я.

– Пусть Раф, – ответила Эбби. – Каждому по потребностям.

Раф скорчил рожу.

Мы валялись на полу, застеленном пленкой, любовались нашей работой и собирали силы, чтобы сдвинуться с места.

– Когда высохнет, – сказал Дэниэл, – давайте решим, что повесим на стены и надо ли вообще.

– Я видела старинные жестяные таблички, – отозвалась Эбби, – наверху, в свободной комнате.

– А я отказываюсь жить в пабе восьмидесятых годов, – скривился Раф. То ли он за работой протрезвел, то ли мы тоже опьянели от запаха краски. – Ведь есть же картины или еще что-нибудь нормальное?

– Те, что остались, все кошмарные, – сказал Дэниэл. Он сидел прислонившись к краешку дивана, на старой клетчатой рубашке, и в волосах застыли брызги белой краски; давно я его не видела таким счастливым и безмятежным. – Пейзаж с оленем и гончими и прочее фуфло, мастерством и не пахнет. Мазня какой-нибудь двоюродной прабабки-любительницы.

– Сердца у тебя нет, – упрекнула его Эбби. – От памятных вещей нельзя требовать художественной ценности. Они и должны быть неумелыми, иначе это просто выпендреж.