Вначале трещинки были едва заметны – неуловимые, словно дымка, не к чему придраться. Утром в понедельник мы сидели на кухне, завтракали. Раф, как обычно, устроил утреннее представление “хочу кофе” и ушел к себе, просыпаться. Джастин нарезал аккуратными полосками глазунью, Дэниэл одной рукой отправлял в рот сосиски, а другой царапал на полях ксерокопии какого-то древнескандинавского сочинения, Эбби просматривала газету недельной давности, что принесла из гуманитарного корпуса, а я болтала о пустяках, обращаясь ко всем сразу. Приходилось постепенно набирать обороты. Легко сказать, а сделать труднее. Чем больше болтаешь, тем сильнее рискуешь что-нибудь ляпнуть, но чтобы разговорить ребят, надо, чтобы они расслабились, а расслабятся они, когда Лекси станет прежней, разговорчивой. Я вещала на всю кухню про четырех кошмарных девиц на моем семинаре – тема как будто вполне безопасная.
– Похоже, все они – один и тот же человек. Зовут их Орла, или Фиона, или Ифе, или как-нибудь в этом духе, и все как одна гнусавят, будто им аденоиды удалили, и все крашеные блондинки с выпрямленными волосами и к семинарам никогда не готовятся. На что им колледж, ума не приложу.
– С богатенькими студентами знакомиться, – сказала из-за газеты Эбби.
– Хотя бы одна подцепила такого. Один верзила – наверное, регбист – ждал ее на прошлой неделе после пары, и ей-богу, когда все четыре вышли, он растерялся и протянул было руку не той девице, но тут подлетела нужная. Он тоже их путает.
– Кто-то почти выздоровел, – улыбнулся Дэниэл, сидевший напротив.
– Болтушка, – сказал Джастин и положил мне на тарелку еще кусочек поджаренного хлеба. – Интересно, ты хоть раз в жизни молчала больше пяти минут кряду?
– Еще как! В девять лет ларингитом болела, так пять дней ни слова не могла выговорить. Ужас! Меня пичкали куриным бульоном, подсовывали комиксы и всякую другую нудятину, и только открою рот, чтобы сказать: мне лучше, хочу встать, – мне говорят: тише, береги связки! Когда вы были маленькие…
– Вот же! – Эбби вдруг оторвалась от газеты. – Вишня! Срок хранения вчера истек. Кто-нибудь голодный? Могу блинчики с вишней сварганить или что-нибудь еще.
– Блинчики с вишней – в первый раз слышу, – поморщился Джастин. – Звучит омерзительно.
– А что тут такого? Ты же ешь блинчики с черникой…
– И булочки с вишней, – добавила я с набитым ртом.
– Там совсем другой принцип, – вмешался Дэниэл, – вишня засахаривается. Уровень кислотности и влаги…
– Давайте попробуем. Она стоит целое состояние, не позволю ей просто так сгнить.
– Я на все согласна, – поддержала я. – Готова и на блинчики с вишней!
– Ради бога, лучше не надо. – Джастина от отвращения аж передернуло. – Возьмем ее лучше в колледж, на перекус.
– Рафу не дадим, – сказала Эбби и, свернув газету, направилась к холодильнику. – Знаете, чем у него из рюкзака воняет? Это он полбанана во внутреннем кармане забыл. С сегодняшнего дня ничего ему с собой не даем, пусть ест при нас. Лекс, поможешь завернуть?
Все было гладко, я даже ничего не заподозрила. Вишню мы с Эбби поделили на четыре кучки и уложили вместе с бутербродами, почти всё съел Раф, и я об этом забыла до следующего вечера.
Мы выстирали самые приличные из уродливых занавесок и решили развесить в нежилых комнатах, не для красоты, а для тепла – на весь дом у нас один электронагреватель и камин, зимой здесь будет как на Северном полюсе. Джастин и Дэниэл вешали занавески на втором этаже, а мы с Эбби и Рафом – наверху. Эбби и я нанизывали на струну крючки, и вдруг снизу раздался грохот, крик Джастина, потом голос Дэниэла: “Ничего, я цел!”
– Что такое? – встрепенулся Раф. Он кое-как держал равновесие на подоконнике, ухватившись одной рукой за карниз.
– Кто-то откуда-то грохнулся, – процедила Эбби с крючками в зубах, – или обо что-то споткнулся. Ничего, жить будет.
Снизу послышался вопль, и Джастин позвал:
– Лекси, Эбби, Раф, скорей сюда! Смотрите!
Мы бросились вниз, в нежилую комнату. Там, среди всякой рухляди, стояли на коленях Дэниэл и Джастин, я даже сперва испугалась, не покалечился ли кто из них. И тут увидела, на что они смотрят. Между ними на полу лежала потемневшая кожаная сумка, а в руках у Дэниэла блестел револьвер.
– Дэниэл со стремянки сорвался, – объяснил Джастин, – и все это сшиб, и эта штука тоже упала, прямо возле его ног. Я даже не понял откуда, в таком-то хаосе поди разбери. Бог знает что еще там есть.
Это был “Уэбли” – красавец, сквозь корку грязи проглядывала патина.
– Боже… – Раф плюхнулся рядом с Дэниэлом, протянул руку, погладил ствол. – “Уэбли МК-6”, старинный. Их выпускали в Первую мировую. Твой чокнутый дядюшка или кто он тебе, Дэниэл, – тот, на кого ты похож, – может, это его.
Дэниэл кивнул, бегло осмотрел револьвер, откинул ствол: разряжен.
– Уильям, – пояснил он. – Да, может, и его. – Он защелкнул ствол, бережно сжал рукоятку.
– Грязный, – сказал Раф, – но не беда, почистим. Подержать пару дней в хорошем растворителе да щеткой шлифануть. Просить патроны – это, наверное, уже перебор?
