– Именно так. – Голос старика звучал ровно и уверенно. Он бросил взгляд на спутников. – Любая форма выразительности – это язык: восприятие, логика, живопись, наука, сны, поговорки, политические теории, страсть, психоанализ – всё это способы артикулировать, произносить мир. Пока мы всё еще заботимся о форме мира, мы должны заботиться и обо всех языках. Язык – это зеркало мира.
Эко вдруг вспомнил последние слова Артура Давоски. Он сделал глубокий вдох. Была какая-то загадочная связь между этой башней и смертью его учителя.
А старик продолжал:
– Каждый язык – это зеркало, а каждое зеркало отражает что-то отдельное. Каждое отражение верно, но любое отражение при этом неполно. Вам понятен конфликт между индивидуализмом и коллективизмом? Вам понятен спор между логосом и пафосом? Вы понимаете, до какой степени все они выражают правду? Как они отражают различные образы одного и того же единства? Таково Утверждение об Отражениях. Оно почитает любой образ в любом зеркале, но ни одному образу не поклоняется. Оно пытается переключаться с языка на язык, чтобы реконструировать истинную форму мира через посредство отражений.
«
– Вы находите источник света по отражениям? – спросил он.
– Верно. Но предпосылкой является вера в то, что существует истина. Неполные отражения можно соединить и составить из них истину.
Эко кивнул.
Они подошли к выходу с площади. За узким проулком сиял океан белого света. Притом что некоторые части стен ближайших зданий всё еще можно было разглядеть, вдали они сливались с сиянием. Белый свет был подобен облаку, в котором время от времени сверкали яркие вспышки, и из-за этого проулок был похож на клубящуюся галактику.
Старик улыбнулся и указал в сторону выхода. Он поднял вверх три пальца.
– У каждой эпохи свои болезни. В мое время таких болезней было три. Первая такая: то, чем невозможно было поделиться, мешало тому, чем было можно поделиться. Вторая такая: материя, которую следовало побороть, сковывала свободу и свободный обмен духом. Третья такая: образы, отражаемые разными зеркалами, были разделены на фрагменты и расколоты, осколки нельзя было собрать воедино и извлечь из них цельный смысл. Люди позабыли о мире. Они помнили только отражения, но пренебрегали предметами, расположенными перед зеркалами. Гордые и нетерпеливые, мы делились на племена, и каждое племя заявляло о своих правах на тот или иной фрагмент, и мы изолировались друг от друга. Вот почему нам потребовалась башня.
Старик, скорее, даже не говорил, а напевал слова, и его глубокий голос рокотал и резонировал в грудной клетке.
– Идите вперед. – Старик улыбнулся и похлопал Люинь и Эко по спине.
Программа виртуальной реальности помогла Эко ощутить прикосновение влажной ладони сильной руки старика.
– За этим проходом вы найдете башню.
Эко посмотрел на клубящийся белый туман, вернулся взглядом к старику.
– А вы с нами не пойдете?
Ронен покачал головой:
– Я могу проводить вас только досюда, не дальше.
Эко шагнул вперед, но Люинь не тронулась с места. Он обернулся и увидел, что девушка всё еще стоит рядом с Роненом. Она словно бы всё еще лелеяла надежду на то, что старик ее вспомнит.
Эко вздохнул, вернулся к Люинь и взял ее за руку. Ее холодные пальцы дрожали, но она не отстранилась и не отдернула руку. Она следом за Эко вошла в проулок. Время от времени она оглядывалась, но всё же шла вперед.
Вскоре их окутал белый свет, но при этом под ногами они ощущали твердую почву. Стены и статуи вдоль них исчезли, белый свет стал единственным, что они видели. Казалось, они движутся по какому-то абстрактному световому туннелю.
Медленно и осторожно они шли вперед. Внезапно перед ними в воздухе возникла фраза – ясная, безмятежная, полная убежденности. Казалось, прямо на сетчатку глаз был спроецирован луч, а с сетчатки – в сознание и сердце. Ни Эко, ни Люинь даже мысленно не стали разбирать эту фразу по частям речи. Она мгновенно запечатлелась в их понимании.
Наши теории не изобретения…
…мысли, построенные на смысле, как окна, а не как тюремные решетки…
…воплощенный дух, черпать от которого может каждый…
…множественность индивидуумов…
У Эко было такое впечатление, что он попал в туннель, где нет никаких проявлений пространства и времени. Фраза появлялась за фразой, они возникали из белого света, будто картины на стене. Отвести взгляд было невозможно, хотя никакого напряжения при взгляде на слова не возникало.
