Она высвободилась из моих объятий и направилась к дому.
– Пойдемте! – позвала она меня, повернув ко мне свою изящную головку со свойственной только ей одной ласковой кошачьей грацией. – Вы знаете, в Лондоне есть одна знаменитая дама, которая рекламирует свои выставленные на продажу прелести для проходящей публики с помощью монограммы, вышитой на кружевных занавесках всех окон в ее доме. Она, разумеется, думает, что это полезно для торговли! Я еще не так низко пала! Я знаю, что вы дорого заплатили за меня. Но помните: пока я не ношу никаких драгоценностей, кроме ваших, и не жажду подарков, кроме тех, на которые вы расщедрились. И мое послушное желание состоит в том, чтобы дать вам как можно больше за ваши деньги.
– Сибил, вы убиваете меня! – вскричал я, чувствуя невыносимые мучения. – Вы считаете меня таким низким…
Я смолк, готовый разрыдаться от отчаяния.
– Вы не можете не быть низким, – ответила она, пристально глядя на меня, – потому что вы мужчина. А я низка, потому что я женщина. Если бы хоть один из нас верил в Бога, нам, возможно, открылся бы какой-то другой образ жизни и любви. Но ни у вас, ни у меня не осталось даже остатков веры в Сущего, бытие которого стараются опровергнуть все современные ученые. Нам настойчиво внушают, что мы животные, и только, так давайте не будем стыдиться животного начала в себе. И это начало, и атеизм одобряются учеными, им рукоплещет пресса, а духовенство оказывается неспособно насаждать ту веру, которую проповедует. Вставайте, Джеффри, не сидите бессильно, как пораженный Парсифаль, здесь, под соснами. Отбросьте то, что вас беспокоит, – вашу совесть. Отбросьте ее, как мою книгу, и утешьтесь тем, что мужчины вашего типа гордятся и радуются, что стали добычей дурной женщины! Так что можете поздравить себя: у вас такая жена! К тому же у нее столь широкие взгляды, что вы всегда сможете жить по-своему, если, конечно, вы позволите жить по-своему ей! Так заключаются теперь все браки, во всяком случае в нашем обществе, иначе узы оказались бы невыносимыми. Пойдемте!
– Мы не можем жить вместе, Сибил! – хрипло проговорил я, медленно направляясь вслед за ней к вилле.
– Нет, можем! – возразила она со злобной усмешкой. – Мы можем жить так же, как другие. Нам нет необходимости выделяться среди остальных, как сумасбродным донкихотам, чтобы нас ставили в пример другим семейным парам, – нас бы только возненавидели за наши муки. Конечно, лучше быть известным, чем добродетельным: добродетель не приносит дохода! Смотрите-ка, к нам идет наш замечательный немец-официант: вероятно, ужин готов. Пожалуйста, не глядите таким несчастным! Мы не ссорились, и получится глупо, если прислуга подумает, будто мы в ссоре.
Я промолчал. Мы вошли в дом и принялись за ужин. Сибил безупречно поддерживала беседу, а я отвечал односложными словами. После ужина мы, как обычно, посидели в освещенном саду отеля, слушая оркестр. Сибил знали многие, постояльцы отеля восхищались ею и делали ей комплименты. Она переходила от одной группы знакомых к другой, болтая, а я оставался сидеть в угрюмом молчании, наблюдая за ней с возрастающим изумлением и ужасом. Ее красота казалась мне красотой ядовитого цветка, блистательного по цвету и совершенного по форме, но несущего смерть тому, кто его сорвет.
В ту ночь, заключив ее в своих объятиях и чувствуя в темноте, как ее сердце бьется рядом с моим, я испытал ужасный страх от мысли, не возникнет ли у меня когда-нибудь искушение задушить ее, когда она будет лежать у меня на груди. Задушить, как душат вампира, который высасывает из человека кровь и силы!
Мы завершили наше свадебное путешествие скорее, чем предполагали, и вернулись в Англию и в Уиллоусмир примерно в середине августа.
Смутная идея, дававшая мне своего рода утешение, не покидала меня: я намеревался свести мою жену с Мэвис Клэр в надежде, что нежное влияние милого и счастливого создания, которое, как Божия птичка в своем гнезде, безмятежно обитала в соседнем маленьком поместье, смягчило бы безжалостную любовь Сибил к анализу и презрение к благородным идеалам.
В это время в Уорикшире стояла сильная жара, розы распустились во всей красе, а густая листва ветвистых дубов и вязов в моем парке давала приятную тень и отдых усталому телу, в то время как спокойная красота леса и луговые пейзажи успокаивали столь же усталый ум. Нет в мире более прекрасной страны, чем Англия! Нет страны, столь богатой зелеными лесами и ароматными цветами, нет страны, которая не могла бы похвастаться более приятными уголками для уединения и мечтаний!
В Италии, которую так восхваляют истеричные
