– О, вряд ли они так считали! – ответила она, скромно покачав светлой головкой. – Им кажется, будто они совершили настоящий подвиг, снизойдя до меня, хотя в действительности это я снизошла до них. Ведь с моей стороны это значило оставить общество Афины Паллады и мой кабинет ради светской дамы с оборками и вьющимися волосами! – Улыбка снова озарила ее лицо, и она продолжала: – Однажды меня позвали пообедать с некими бароном и баронессой, которые пригласили нескольких гостей «встретиться со мной», как они выразились. Меня представили только двум-трем из них, остальные сидели и рассматривали меня, как будто перед ними был неизвестный вид рыб или птиц. Затем барон показал мне свой дом и назвал цены на свои картины и фарфор. Он был так любезен, что объяснил, где Дрезден, а где Дельфт, хотя я полагаю, что, несмотря на свое писательское невежество, могла бы прочесть ему лекцию по этому вопросу, как и по многим другим. Однако мне удавалось дружелюбно улыбаться на протяжении всего представления и, как принято, выражать свое восхищение. Однако больше они меня не приглашали. И если только они не хотели произвести на меня впечатление своим каталогом мебели, то я так и не поняла, зачем они меня позвали и почему больше приглашений не последовало!
– Должно быть, это какие-то выскочки, – с возмущением ответила Сибил. – Ни один благовоспитанный человек не стал бы хвалиться перед вами своим богатством – такое возможно разве что у евреев.
Мэвис рассмеялась – веселым смехом, похожим на звон колокольчиков, и продолжала:
– Ну, я не скажу вам, о ком идет речь. Надо же мне оставить хоть что-нибудь для своих «литературных воспоминаний», когда я состарюсь! Тогда все эти люди будут названы и станут известны потомкам, подобно врагам Данте, которых он поместил в свой Ад! Я рассказала вам об этом случае только для того, чтобы показать, почему я спросила, в самом ли деле вы хотите пригласить меня навестить вас в Уиллоусмире. Потому что упомянутые барон и баронесса изливали свой восторг передо мной и моими бедными книжками до такой степени, что можно было подумать, будто я навеки стану их ближайшей подругой. Но на самом деле им этого вовсе не хотелось! У меня есть знакомые, которые бурно обнимают меня и приглашают к себе домой, но они думают совсем не то, что говорят! И когда я узнаю об их притворстве, я со своей стороны ясно даю понять, что не желаю объятий и приглашений, и если некоторые знатные люди считают одолжением позвать меня в гости, то все обстоит наоборот: это я сделаю им одолжение, если приму приглашение. И говорю это я вовсе не для себя, а ради поддержания достоинства литературы как искусства и профессии. Если бы другие писатели придерживались этой позиции, мы могли бы постепенно поднять уровень словесности на ту высоту, на которой она держалась во времена Вальтера Скотта и Байрона. Надеюсь, вы не сочтете меня гордячкой?
– Напротив, я думаю, что вы совершенно правы, – призналась Сибил. – И я восхищаюсь вашими мужеством и независимостью. Я знаю, что некоторые аристократы такие снобы, что мне просто стыдно принадлежать к их кругу. Но что касается нас, могу вас заверить: если вы окажете нам честь и станете нашей подругой, то не пожалеете об этом. Постарайтесь полюбить меня, если сможете! – Она наклонилась вперед с чарующей улыбкой на прекрасном лице. Мэвис посмотрела на нее серьезно и с восхищением.
– Как вы прекрасны! – сказала она откровенно. – Конечно, вам это говорят все, однако я не могу не присоединиться к общему хору. Для меня красивое лицо подобно прекрасному цветку: я обязана им восхищаться. Красота – это нечто Божественное, и хотя мне часто говорят, что некрасивые люди – всегда хорошие люди, я не могу в это поверить. Природа, несомненно, обязана дать красивое лицо прекрасной душе.
Сибил, начавшая было улыбаться при первых словах комплимента, который ей делала одна из самых одаренных представительниц ее пола, теперь густо покраснела.
– Не всегда, мисс Клэр, – сказала она, скрывая блеск глаз под полуопущенными длинными ресницами. – Красивого злодея представить так же легко, как и прекрасного ангела.
– Воистину так! – Мэвис задумчиво посмотрела на нее, а затем весело рассмеялась и добавила: – Вы совершенно правы! В самом деле, я не могу представить себе уродливого злого духа. Ведь духи бессмертны, а я убеждена, что бессмертному уродству нет места во Вселенной. Совершенное безобразие – удел человечества, а уродливое лицо – такое пятно на творении, что нам остается утешаться лишь мыслью, что оно, к счастью, бренно и со временем душа этого существа освободится от безобразной оболочки и ей позволят принять более привлекательный вид. Хорошо, леди Сибил, я приеду к вам в Уиллоусмир. Не могу отказать себе в удовольствии почаще видеть такую красавицу, как вы!
