Такого красивого места, как Коттедж Лилий в тот знойный август, было не найти во всей Италии. Мэвис сама ухаживала за своим садом: два садовника под ее руководством постоянно поливали траву и деревья, и нельзя было вообразить ничего прекраснее, чем живописный старомодный дом, усыпанный розами и пучками жасмина, которые, казалось, украшали крышу праздничными бантами и гирляндами. Вокруг здания простиралась полоса изумрудной лужайки и роскошные беседки из густой листвы, где находили убежище самые музыкальные певчие птицы и где по вечерам компания соловьев запускала журчащий фонтан восхитительных мелодий.
Я хорошо помню тот день, теплый, томный и тихий, когда я повел Сибил на встречу с писательницей, которой она так долго восхищалась. Жара была настолько сильна, что в нашем парке все птицы молчали. Но когда мы приблизились к Коттеджу Лилий, первое, что мы услышали, было пение дрозда где-то среди роз – ласкающая слух трель, выражавшая «сладостное блаженство», она смешивалась с приглушенным воркованием голубей-«рецензентов», комментировавших на расстоянии то, что им нравилось или не нравилось.
– Какое прелестное место! – сказала Сибил, когда мы вошли в калитку сквозь благоухающие заросли жимолости и жасмина. – Оно действительно красивее, чем Уиллоусмир. Как оно похорошело!
Нас провели в гостиную, и Мэвис не заставила себя долго ждать. Когда она вошла, одетая в платье из тонкой белой материи, мягко облегавшее ее красивую фигуру и подпоясанное простой лентой, странная тоска пронзила мое сердце. Прекрасное невозмутимое лицо, радостные, но задумчивые и внимательные глаза, чувствительный рот и в особенности сияющий счастливый взгляд, придававший всем ее чертам очарование, сразу показали мне, какой может быть женщина и какой она, увы, как правило, не бывает.
И я мог ненавидеть Мэвис Клэр! И даже взялся за перо, чтобы нанести ей бессмысленный удар в анонимной заметке… Правда, это было до того, как я ее узнал, до того, как я понял разницу между ней и теми пугалами, которые так часто изображают из себя «романисток», не умея правильно писать по-английски, и которые публично рассказывают о своем «сочинении» с бойкостью, почерпнутой на Граб-стрит и в дешевом ресторане для журналистов. Да – я ненавидел ее, но теперь… теперь я почти полюбил ее! Сибил, высокая, величественная и красивая, смотрела на нее глазами, выражавшими не только восхищение, но и удивление.
– Подумать только, сама Мэвис Клэр! – сказала она, с улыбкой протягивая руку. – Я часто слышала о вас и знала, что вы совсем не похожи на писательницу, но я никогда не сознавала вполне, что вы можете быть такой, какой я вас вижу!
– Выглядеть писательницей – не всегда значит быть писательницей! – ответила Мэвис, рассмеявшись. – Боюсь, во многих случаях окажется, что женщины, которые стараются выглядеть литераторшами, ничего не понимают в литературе! Но я рада вас видеть, леди Сибил! Знаете ли вы, что я любила наблюдать, как вы играете на лужайках в Уиллоусмире, когда была совсем маленькой?
– И я наблюдала за вами, – ответила Сибил, – Вы плели гирлянды из ромашек и первоцветов на поле по другую сторону Эйвона. Как мило, что мы соседи! Вы должны почаще навещать меня в Уиллоусмире.
Мэвис ответила не сразу: она разливала чай. Сибил заметила, что та не отвечает, и ласково повторила приглашение:
– Вы ведь будете к нам приходить? Заходите, как только пожелаете, и чем чаще, тем лучше. Мы должны стать друзьями!
Мэвис посмотрела на нее с милой улыбкой в глазах.
– Вы в самом деле хотели бы этого? – спросила она.
– Хотела бы? – переспросила Сибил. – Ну разумеется!
– Разве можно в этом сомневаться?! – воскликнул я.
– Простите, что я задала такой вопрос, – сказала Мэвис по-прежнему с улыбкой. – Но ведь вы теперь вращаетесь среди тех, кого называют магнатами графства, а эти люди считают себя бесконечно выше любых писателей! – Она рассмеялась, и ее голубые глаза весело блеснули.
– Я думаю, – продолжала она, – что они считают пишущих книги странными, едва ли достойными общения. Это ужасно смешно и очень забавляет меня. Тем не менее среди многих моих недостатков самый большой, как мне кажется, – гордость и ужасно упрямый дух независимости. Сказать вам правду, многие из числа высшего общества приглашали меня в свои дома, и если я соглашалась, то впоследствии, как правило, сожалела об этом.
– Отчего же? – спросил я. – Они оказывали честь самим себе, приглашая вас.
