– А вот Таня поёт в хоре. Тоже переключается, становится совсем другим человеком. Чувствует, словно она стройная, волосы у неё длинные-длинные, уши острые, глаза зелёные. А вместо джемпера – платье в пол, которое на ветру колышется. Совсем переключается, в общем.
Котька слушал. Ребята занимались танцами и спортом, рисовали и наблюдали за звёздами в телескоп. Родька вон в шахматы играл и тогда чувствовал себя полководцем королевских армий!
– Главное, совсем переключиться, Котька. Почувствовать. Поверить. Не тормозить и не трусить. Понимаешь? Тогда ты станешь двойным человеком, непонятным. И тебя потеряют. Ну, эти…
– Вот ты же знаешь, что на тебе маленький демон сидит? – Неожиданно тронула Котьку за руку Таня, которая поёт в хоре. – Ты уже переключаешься, видимо. Только не замечаешь. Чем увлекаешься?
Котька замялся. Но ребята ведь сказали не тупить, не трусить. И парень признался:
– Стихи пишу. А до этого в баскетбол играл.
Таня оживилась:
– Чувствуешь что-то особенное?
– Ну да, чувствую. Когда пишу, словно меняется всё вокруг, дрожит, растворяется или как в калейдоскопе плывёт. – Котя чуть напрягся. – Только кринжово это всё звучит, ребят! Мы слишком серьезно про пользу хобби и увлечений тут базарим. – И почувствовал, как шее стало тяжелее.
У Тани округлились глаза.
– А с другой стороны, я и правда люблю стихи писать. И представляю себя не Котькой из седьмого «Л», а рыцарем на холме. И тоже чувствую ветер, как вот ты, Таня! У меня тоже длинные волосы, а в руке – красная роза!
Таня улыбнулась.
«Красивая. Зря считает себя полной», – неожиданно пронеслось у Коти в голове.
Ощущая, как распрямляются плечи и поднимается подбородок, он весело хмыкнул:
– Так что я и Котька, и не Котька – рыцарь и поэт.
– Константин.
– Что?
– Рыцарь Константин, – смущаясь, добавила Таня. – Это означает стойкий, постоянный. В своём мире ты именно такой, Костя. Совсем не Котька, ну правда.
«Правда, Таня», – подумал парень. Но озвучить эту мысль не решился.
Он слушал.
Слушал, как звук его имени, словно звоном подков рыцарского коня, бьющихся о мостовую далёкой крепости, медленно, но верно заглушает этот мучительный раскалённый «жжж».
Нанопчела, направленная на Котьку безжалостной волей таинственного убийцы (читай: Жмущий сок демон), потеряла след, пролетев мимо рыцаря Константина.
Витя выходит из дома.
Такое себе начало для интересного рассказа. Но это если не знать. Витю.
Он долго готовился к этому дню. И сегодняшний идеально подходил: серое, плотное, тягучее небо втянуло, всосало в себя весь солнечный свет, не выпуская ни одного луча. Всё было словно накрыто серой вуалью, паутиной из тонкого олова.
Мир замер, как насекомое, которое оказалось в ловушке охотника-паука и безропотно ожидало, когда его накроет волной предсмертной агонии.
Стих и ветер, который до этого бушевал несколько дней. Витя понял: погода говорит ему «пора».
Дверь в парадную внушала ужас. Витя как-то читал про космические чёрные дыры, которые поглощают всё на своём пути. Сегодня чёрная дыра казалась Вите не такой уж и чёрной.
Потёртый стул в прихожей – Витя всегда обходил его стороной, следы мамы и брата.
Глубокий вдох, ещё один – и Витя сел. Выудил из обувного шкафа кроссовки, которые уже долгое время пылились без дела. Потрогал – сухие, безжизненные. Понюхал. Запах был еле уловимый. Без человека обувь теряет свой запах, свою суть.
Ноги заново знакомились с ного-одеждой. Было странно натягивать на носки что-то тяжелее тапок. Кроссовки были как чугунные утюги, а шнурки казались Вите змеями. Стоило ему коснуться этих тонких полосочек ткани – те стали извиваться, зашипели. Витя даже отдёрнул руки. Потом собрался и завязал узел, второй. Фу! Снова как змеиный клубок.
Куртку Витя взял папину. Осеннюю. Она была чем-то вроде защитной брони супергероя. Непробиваемой брони. Шапку нашёл свою, чёрную. Вспомнил про длинную шерстяную нитку внутри – подёргал за неё. Мама спрятала её, когда он случайно зацепился за ветку.
Шарф, лежащий рядом, Витя схватил не раздумывая – руки сами вспомнили, захлопотали, закрутили. Он немного постоял, а после резко развязал шарф, сдёрнул с шеи – давит, как толстый тяжёлый удав или питон.
Витя подышал «на восемь», как учил врач. Взял ключи. Снова подышал. Дотронулся до дверной ручки. Заставил себя не отдёрнуть, не спрятать руку.
Снова дыхание «на восемь». И рывок. Парадная – чистилище между адом шумной улицы и раем тесного безопасного угла, логова.
Парадная собирала и хранила в себе все грехи. Велосипед соседа, который он любил больше детей – гонял от него всех, не разрешал даже прикасаться к своему сокровищу. Санки старушки Егоровны. Старые, деревянные, красно-зелёные с потрёпанной верёвкой. Внуков привозят редко, так что Егоровна почти всегда одна. А санки напоминают о том, что дети не помнят добра.
Парадная бьёт в нос запахом мокрых кошек. Их гоняют, но те пролезают, чтобы погреться и окончательно не утратить веру в людей. Этот грех несправедливости и предательства – его запах. Витя сразу узнал.
