Федя, которого знаю только я – ну и его родители, конечно. Знаю про его первую училку, Резеду Аскольдовну. Которая заклеивала детям рот скотчем, прыгала через парты и била указкой по рукам. Грозилась, что первоклассники отправятся в детский дом, если расскажут что-то родителям, и свято верила в свой метод взращивания отличников и медалистов.
У Феди после такого «воспитания» развился невроз – парень стал заикаться. Годы работы с логопедом и психологом – и испуганный мальчик наконец смог поведать причину. Резеда Аскольдовна была родственницей директора, поэтому ситуацию замяли и тихо проводили учительницу на пенсию. А Федя ещё год учился нормально говорить. Мой бедный!
– И знаешь, Тася, – рассказывал Федя. – Я толком не помню Резеду Аскольдовну. Помню только ужас, который грозовой тучей висел над моей партой. А из тучи торчала её голова! Никогда не забуду эту голову! До сих пор перед глазами эта причёска, этот цвет волос… И молнии, молнии! Знаешь, я тогда долго учился не заикаться – справлялся с этим, крепко сцепляя руки. Такой мы с психологом придумали приёмчик.
Тася обнимала Федю. Ей было больно. А как может быть иначе, если рядом – по-настоящему Твой человек. Который доверяет тебе свои тайны и свою боль. Когда ты чувствуешь, что вы с ним – это навсегда. Что это любовь. Физика, химия. Сказка, хрусталь, песня.
Не успела Тася добежать до кафешки, как ветер снова догнал её и дружески взъерошил непослушные волосы. В окне отразилась новая Тася: короткая модельная стрижка и яркие-яркие, как её чувства, волосы лисьего цвета!
Девочка подмигнула отражению и вбежала в кафе.
Вот он, Федя! Тася подкралась к нему сзади и закрыла ладонями глаза.
– Привет!
Федя повеселел и оглянулся в поисках любимого лица.
Уголки его губ медленно опускались – улыбка таяла, как залежалый снег в весенней луже. Федя с ужасом разглядывал короткие рыжие волосы Таси. Словно молнии, их расшивали лучи яркого солнца. Он захрипел.
Испуганная девушка увидела, как Федя крепко-крепко сцепил руки, словно борясь с чем-то внутри себя.
А потом еле слышно пробормотал:
– Т-ттт-тттассс… ссссся…
Тася замерла.
И…
Порывисто обняла Федю.
Мальчик вздрогнул, вздохнул и тихо сказал:
– Тася, у тебя сейчас точно такая же причёска, как была у…
– Но это я, Федя, сейчас это только я. Только я.
Представьте себе бабочку. Вообразите её полёт сквозь воздух и солнечные лучи, летние ароматы, испарения от трав и цветов. Сквозь воздушные волны, которые создают другие летающие насекомые и птицы, убегающие и догоняющие животные, передвигающиеся на машинах и пешком люди. Сквозь траекторию движения планеты. Сквозь лёгкие и тяжёлые мысли её обитателей. Сквозь течение времени.
А теперь задумайтесь, свободна ли бабочка выбирать направление, высоту, ритм и цель своего полёта? Или все факторы и события складываются в сложное уравнение, определяющее давление на её крылья, ускорение воздушного потока, коэффициент увязания в плотной энергетической оболочке Земли?
Зачем летит бабочка? Потому что она решила так сама – или же потому, что чужая воля определяет цель её полёта, влияя на что-то большее, общее, важное?
А теперь обо мне.
Я танцевала всегда – сколько себя помню. Мама рассказывает, что свои первые шаги я сделала под музыку. Дома говорили, что я не пришла, а «пританцева́ла». А я и не понимала, как можно двигаться иначе.
Конечно, была школа танцев, мысли об училище и… сцена. Моя судьба словно была расписана по нотам. Нет – по последовательности па. В нужное время для меня освобождалось место для занятий, где-то я проходила вне конкурса. Иногда через пару часов после получения отказа я отвечала на звонок и узнавала, что нужна и первый выход на сцену уже вечером.
Танцевать – значит впитывать воздух и отдавать его. Ощущать корпус, голову, руки и ноги в постоянном движении. Движении, которое освежает или обжигает. Поднимает над полом или лишает сил. Проживать историю, умирать в конце – и возрождаться заново.
«Девочка талантлива» – слышала моя мама день ото дня. Да, возможно, это так. Но никто из этих людей не видел, как после выступления я сворачиваюсь в клубок от переполняющей меня боли в первом найденном тёмном углу, прижавшись коленями ко лбу, пережидая слёзы, тошноту, судороги. А после выползаю из этого кокона с непреодолимой потребностью услышать хоть какой-то ритмичный сгусток музыки.
Порой я впрыгиваю в танец даже на улице или в магазине. Меня совсем не радуют косые взгляды, отплёвки «больная» и «идиотка», рассыпавшиеся из корзины пакетики и баночки.
Но я не могу иначе.
