От платформы они едут в душном автобусе, у Лены по ногам стекает пот и платье прилипает к попе. «Едем с курицей к какой-то ведьме», – пишет она Кате. Та сразу же спрашивает: «Реальной ведьме? Охренеть. Стремно?» «Да я сама ведьма», – отвечает Лена. Гриша оставляет комментарий к ее фото с книгой: «Ты чо походу умная штоле?» Лена отбивает: «А что? Афтограф дать?» Он быкует: «Нарываешься». «Эээ, тормози! Не рискуй здоровьем», – не сдается она. «Я те не автобус чтобы тормозить», – не унимается Гриша, но тут автобус поворачивает, и мама раздраженно бросает:
– От телефона своего отлипни, нам скоро выходить.
– Парень есть у тебя? – спрашивает бабка.
– Есть, – отвечает Лена, хотя статус во «ВКонтакте» Гриша еще не поменял.
Ведьма что-то шепчет в чашку и дает ей выпить теплой куриной крови.
– В прошлой жизни все грешили, – поясняет ведьма Лениной маме. – Какие времена были, а? Революция, войны. Поэтому у молодежи сейчас почти у всех венцы безбрачия: даже если женятся, то разводятся.
– А без штампа жить – себя не уважать, – добавляет, повернувшись к Лене, мама.
– Жена из любого чма сделает человека, а ты думал, зачем она нужна? – втолковывает Грише дядя Толя. – Только баба тебя может из говна вытащить. Классик написал!
Они сидят во дворе под навесом, Гриша отпивает пиво из бутылки и замечает, как дядя Толя жадно следит за ним.
– Дядь Толь, ты ж зашился, – говорит он, но дает отпить.
– От пива ничё не будет.
Дядя Толя идет в магазин и возвращается со звякающим пакетом.
– Вот, Ленке взял шоколадку.
– Нечего ей шоколадки жрать, и так разнесло, – раздраженно отмахивается Гриша.
От Кати приходит сообщение: фото с черной кошкой и подпись – «С Самайном». Лене пришлось взять академ в этом году, и она тухнет дома.
«Не думала что буду скучать по шараге» – невпопад пишет она.
«Когда рожать?» – не в первый раз уточняет Катя.
«Писала же, под елочку будет подарочек», – отвечает Лена с эмо́дзи-елкой.
«Завиииидую, экзамены не сдавать, в этом году чот дофига всего навалилось, просто жесть»
«А чо как Заринка?» – вспоминает Лена.
«Артур ей велел удалить страницу и нигде свои фотки не выкладывать, эта курица удалила»
«Совсем шариат свой навели вот Машу пронесло от такого счастья»
«Даааа, повезло, что ногу сломала» – помедлив, отвечает Катя.
«А ты как? Чо на личном?»
«Ничего. – Катя ставит плачущий эмодзи. – И перекати-поле катится. Тоже, наверное, венец безбрачия. Мне через семь лет будет 24, а у тебя ребеночек в школу пойдет уже»
«Сделай приворот на кого-нибудь, – пишет Лена, – на сигарете умеешь?»
– Не выеживайся, не задавай вопросов, лучше вообще молчи, веди себя как зэк – спокойно залезай на самую дальнюю шконку и засыпай, утром они не будут знать вообще, как от тебя избавиться, – говорит бывший мент дядя Валера.
Язык у него заплетается, и Саня понимает, что зря позвонил ему, но больше было некому: звонить матери не хотелось, а ни одного адвоката он не знает.
Утром вся его одежда и он сам пахнут чем-то тошнотворным: и связанный мамой свитер, и волосы, которые он вчера вымыл шампунем Вероники – другого у нее дома не было, но ему даже понравился сладкий запах, – и штаны, и носки в какой-то пыли и грязи, – ему хочется все с себя содрать и сжечь.
На столе следователя картонный пакет из «Старбакса» – хорошо живут, думает Саня, пьют дорогущий американский говнокофе, – над столом карта Москвы, старая и выцветшая: половины районов нет, трешка только строится – как они по ней кого-то вообще находят? Рядом висит график дежурств, разлинованный от руки, благодарность в рамочке; на диване, застеленном засаленным пледом, явно постоянно спят. Окна выходят на фасад бывшей гостиницы, в девяностых принадлежавшей бандитам. Ее перестраивают уже несколько лет: то владельцев сажают, то проворовывается подрядчик, – Саня в курсе, потому что писал о ней серию лонгридов.
