Даже не зная, что это ненормально, я смутно подозревал неладное, но не позволял себе усомниться в непогрешимости горячо любимого мной брата, одновременно стараясь по возможности пресекать его попытки в проявлении подобных чувств ко мне на протяжении двух лет. Он это заметил и однажды ночью, когда мы, закончив все дела по дому (фактически я жил вдвоём с братом, поскольку мать и отец уже были законченными пьяницами и либо пропадали по ночам в кабаках, либо спали мёртвым сном на своих кроватях), легли спать, привлёк меня к себе за талию (мы всегда спали вдвоём, потому что кроватей в доме всего было три, а родители давно уже не ложились вместе), и тихо спросил: «Ты любишь меня, Лоран?». «Да», – ответил я, не поворачиваясь на другой бок, к нему лицом. Я не хотел, а если быть точным – боялся увидеть его лицо и голодные блестящие глаза. «Тогда почему ты боишься меня?» – он заправил прядь волос мне за ухо и поцеловал в шею, так, что мне стало страшно, словно мой брат был хищником – зверем, способным меня убить. Закрыв глаза, я ощутил ещё кое-что: его возбуждённую плоть, упиравшуюся мне в ягодицы. «Почему, Лоран?» – развернув к себе за плечи, он поцеловал меня в губы. «Именно поэтому, братик», – ответил я, дрожа, как осиновый лист. «Ты похож на голодного волка. Когда ты целуешь, мне кажется, что ты ненавидишь и хочешь убить меня. Это же неправда?». «Конечно, нет», – ответил он. «Наоборот, я так сильно тебя люблю, мой милый Лоран, что мне от этого очень плохо». «Плохо?» – я встревожился не на шутку и даже сел на кровати. «Если хочешь, я сбегаю к лекарю. Он живет от нас в двух кварталах». «Нет», – ответил он, поднимаясь и погладил меня рукой по щеке. «Помочь мне можешь только ты. Обещаешь?». «Да», – тут же ответил я, боясь, что брату может стать хуже и он, не дай боже, умрёт. Господи, каким же наивным идиотом я был в свои двенадцать лет – просто невообразимо, но тогда брат являлся для меня всем, и каждое его слово я принимал за чистую монету. Обняв за плечи, он вновь и вновь целовал меня, с каждым разом все яростнее, словно его непонятный мне голод был бесконечен. Взяв за руку, он прошептал мне: «Мне очень плохо, Лоран...здесь», – и приложил мою ладонь к вздувшемуся под тканью грубых льняных штанов бугру. Даже через ткань я ощущал его горячую пульсацию, – «Ты можешь мне помочь». «Как?» – спросил я ему в плечо, обнимая за шею. «Мне нужен твой рот, любимый брат». «Рот?» – я искренне не понимал, чего он от меня хочет. По правде говоря, я был совершенно необразован в отношении того, что касается порока похоти. Самым интимным из всего, что я знал, были поцелуи, и то я считал их нормальным проявлением любви между такими близкими родственниками и друзьями, как мы с братом. Одна душа на двоих. Первому встречному, попытавшемуся бы поцеловать меня – даже в щёку, я бы надавал пощёчин.
«Это не причинит вреда ни тебе, ни мне, и это совершенно не больно. А мне будет даже приятно», – успокоил он меня, поднимаясь на колени, оставляя меня при этом сидеть и освобождая из одежды свою плоть. Сейчас меня тошнит при воспоминаниях об этом. Это отвратительно, просто мерзко. Это ещё более противоестесственно, чем просто порочная связь между мужчинами или женщинами. Это связь между мужчинами-родственниками. Хуже этого могла бы быть лишь связь с собственной матерью или отцом. Возможно, я бы так не говорил, если бы питал к нему хотя бы половину тех куда более духовных и зрелых чувств, что я испытываю к тебе, Андре, но это было не так. Я любил его как брата, а он воспользовался мной и моим невежеством двенадцатилетнего ребёнка. Однако, как это ни странно, тогда я не ощутил такого жгучего отвращения, какое испытываю сейчас, вспоминая все это. Наоборот, я находился в своего рода трансе, несомненно испытывая слабое удовольствие от его пальцев, зарывающихся в мои волосы на затылке и, как мне тогда показалось, увлекательную, и даже забавную пульсацию его твёрдой плоти у себя во рту. Единственное, что выдёргивало меня из забытья, это случавшиеся время от времени рвотные позывы, когда орган проникал слишком далеко. Я никогда не слышал, как брат стонет и это были для меня самые странные и смутно-приятные звуки из всех, что я когда-либо слышал.
