– Постельное белье, – Крячко раскрыл лакированный шкаф, – не тронуто. Современной одежды нет.
– Значит, – Гуров проверил ящики для продуктов на кухне, – Флора Сонова скрывается от семьи и поисковиков не здесь.
– А что там Толик говорил про подпол с его наследством? – спросил Крячко.
– Фундамент будущей жизни, – кивнул Гуров, отодвинув широкий выцветший половик.
– Ого! – Юдин присвистнул, увидев спрятанный под ним деревянный люк.
Мужчины с трудом подняли его. Подсвечивая путь телефоном, Гуров спустился вниз. Однако ничего, кроме пыльных банок с солеными огурцами, овощной заготовкой с кабачками «Тещин язык» и вишневым компотом, не нашел. Ничего похожего на короб для защиты картин, о котором говорил Горынин, ни в погребе, ни в комнатах, ни в хозяйственных постройках, заваленных грязными лопатами и граблями, сыщики не нашли.
– Возвращаемся? – наконец спросил Юдин.
– Куда деваться? – Гуров отряхнул пыльную куртку, прежде чем сесть в машину. От рукавов пахло затхлой сыростью, плесенью.
– Ты теперь как Горынин в последнюю встречу со Сваловой. Пахнешь нафталином…
– И ладаном, – вспомнил фразу Маргариты Гуров и медленно обернулся к кладбищу, продолжая цитату. – «Буквально на ладан дышит». Толик ведь тоже про жизнь после смерти говорил?
Вдоль могил гулял свежий весенний ветер. Каждым своим дуновением он обнимал Посохиных, Старцевых, Дьячковых, Суходоевых, Окуневых, Карасевых, Твердохлебовых, Ивановых, Нагориных, Степиных и Мазеевых. Спящих под деревянными крестами, железными обелисками, мраморными памятниками, овальными фотографиями, портретами, заточенными в песчаник, кварц или гранит.
– Ты поспи, сыночек, поспи, – бормотала деревенская старуха у одной из могил. – Я тебе водочки поставлю. Теперь можно. Она больше ни печенку не разрушит, ни сердечко не потревожит бедное твое. На вот, хлебушком закуси. Черный наш, магазинный. Ты его с молоком, когда маленький был, любил. Конфеток еще тебе принесла. «Дюшес», «Барбарис». Ты их у бабки из серванта таскал. А теперь вот я бабка, а тебе сорок лет навсегда. Ты меня к себе скорей позови. Мне тут жить не для кого. А тебя я обнимать смогу. И могилку уже прибирать не нужно. Танечка, послушница, которую батюшка в часовне поселил, приглядит. Я помру – ей наш дом оставлю. Чтоб не оставила нас, сынок…
– Простите, – Гуров подошел к ней, – где могила Алевтины Кузьминичны Сваловой, не подскажете?
– А вы, – она утерла слезы и оглядела чужаков, – Риткины ухажеры, что ль?
– Маргарита Ивановна умерла позавчера, – сказал Крячко. – На работе организуют ее похороны. Мы бы хотели знать, куда подзахоронить.
– Как куда? К Але. Единственная родная душа у сироты.
– А родители?
Она отмахнулась:
– Бедовые. Их здесь нет! Не принимает бессовестных наша земля. Вон туда, – старуха указала на высокую березу, – отведи меня.
Она тяжело опустилась на лавку за шатким столиком:
– Чисто как!
– Здесь тоже, – сказал Гуров, – убирает девушка, о которой вы говорили?
– Танечка. Скромная и тихая. Батюшка поселил у нас. Она часовню отмыла. Огарки свечей из кадил убрала.
– Кто-то еще на могиле Алевтины был?
– Ритка приезжала дом после зимы навестить.
– Она просила кого-то из соседей что-нибудь сохранить?
– Нет, – старуха покачала головой. – Она нос воротила от нашего жилья.
– Что ж, – Гуров сделал знак коллегам, и они осмотрели могилу и скромный памятник. Вопреки их ожиданиям, в них отсутствовал тайник.
– Алька, Алька, – причитала тем временем старуха, – все обижают и внучку твою, и тебя. Вот бы ты сейчас могла за себя постоять! Как за Ритку тогда, в магазине, помнишь? Людка до смерти от водки икала, поди, – она тихо рассмеялась. – Это Володенька мой, паразит, ей счеты на могилку-то притащил!
– А где могила этой обидчицы маленькой Риты? – заинтересовался Гуров.
– У оврага, – указала старуха. – Вон там. В преисподнюю слезает, поди.
– Ржавая стела с красной звездой? – Крячко приложил ладонь ко лбу, чтобы лучше видеть.
– Это отца ее. Он ветераном был.
Сыщики осмотрели обе могилы и в широкой части обелиска обнаружили футляр для картин, который упоминал Горынин. В нем был спрятан портрет Велимира Хлебникова.
Направляясь с находкой к машине, Юдин и Крячко заметили, что Гуров медлит.
– Надо поблагодарить девушку, которая убирает могилы, – пояснил он.
Юдин и Крячко переглянулись. Полковник пожал плечами и вошел в полумрак часовни за Гуровым. Юдин в недоумении последовал за ним.
В дрожании горящих свечей мелькнул худенький женский силуэт, который не смогли изуродовать ни широкая юбка-полусолнце до пят, ни льняная блузка-распашонка с васильками, ни темный платок на голове, из-под которого выглядывала толстая темная коса.
– Татьяна! – тихо позвал Гуров. – Женщина у могилы сказала, что вы заботитесь обо всех. Могу я попросить вас о помощи?
– Конечно, – она поспешила оставить работу.
– Можем мы заказать через вас у батюшки сорокоуст на полгода по Маргарите Сваловой? Ее привезут подзахоронить к бабушке дня через два.
Девушка с готовностью кивнула. Ее детское лицо осталось безмятежным. Карие глаза смотрели тепло и невинно, взглядом наивных и чистых душ.
