Кабан сделал три-четыре шага в сторону Константина Александровича, сжал руку в кулак и замахнулся… Константин Александрович присел на правое колено, отклонил голову влево… Короткий взмах и правый апперкот в подбородок борову. Мужик в телогрейке с одного удара свалился с копыт на пол…
Дедушка с внуком купили четыре пакета молока, по шестнадцать копеек за штуку, рассчитались с Нюрой и вышли на улицу. Кабан очухался. Утер морду, привстал с кафеля и молча встал в конце очереди. Севе было на тот момент неполных восемь лет…
– Запомни, Сева, на всю жизнь. На земле есть место только римлянам, и только плевсам. Всегда оставайся в своей душе римлянином…
На улице было между одиннадцатью и двенадцатью часами дня – никчемного времени суток. Падал пушистый снежок, настолько пушистый и легкий, что снежинки таяли, едва касаясь лиц граждан и гражданок великой на тот год все еще империи. Завывал рождественский ветерок, январский морозец обжигал раскрасневшиеся грудкой снегиря щеки гордого за своего храброго деда мальчишки. Всеволод крепко ухватился за руку деда, человека, убеленного сединой и много повидавшего на своем веку. Севе было с кого брать пример…
Константину Александровичу к 1975 году исполнилось шестьдесят шесть лет, всю свою жизнь он посвятил кино. Он был человеком состоявшимся в профессии и самореализовавшимся в жизни.
Выглядел статно. Высок ростом. Худощав. Седые волосы на его голове были коротко и модно стрижены. Был подтянут и энергичен, ходил с высоко поднятой головой и не сутулился. Не имел привычки вертеть головой по сторонам и не семенил ногами. Походка выдавала в нем человека решительного и вспыльчивого. Несмотря на мороз, он шел по заснеженной улице с непокрытой головой. Одет Константин Александрович был в элегантное английское пальто, по длине чуть выше колен. Вокруг его шеи был обмотан длинный шарф, свисавший обоими концами к поясу. Ноги его щеголяли зимними полуботинками из оленьей кожи и на невысоком каблуке. Одежда выдавала в нем иностранца и человека светского. Прохожие засматривались на него, оглядывались и провожали его и Всеволода любопытными взглядами… Всеволод беспорядочно вертел головой в разные стороны:
– Пить, пить, пить…
В полуметре, склонившись над ним, стоял спецназовец израильской армии и пихал ему в рот фляжку с водой. Сева присосался к фляжке и выхлебал из нее всю воду. Его кадык бился, как пульс, пока фляжка совсем не опустела.
Утолив жажду, скульптор пришел в себя и огляделся. Разгоряченный, как сковорода, колхозник жестикулировал и показывал рукой на рыболовные снасти, пытаясь что-то доказать стоявшему возле него долговязому спецназовцу. Обессиленный стоматолог сидел на танковой броне, согнув голову к коленям.
– Где я?
Всеволод пробормотал это на чистом английском…
– На минном поле. – Израильтянин ответил ему на чистом русском.
– Как я здесь оказался?
– Это-то мы и пытаемся выяснить…
– Друг, скажи, сколько сейчас времени и какая температура?
– Час… Тридцать пять. Солдат посмотрел на циферблат надетых на руку часов…
– Не может быть. Кажется, что все пятьдесят?
– На, смотри сам… Солдат вытянул руку под нос скульптору.
– Точно, тридцать пять, это, наверное, в тени.
– Наверное, вставай, пошли к танку… – Солдат протянул Всеволоду свою руку.
Скульптор ухватился за руку, встал на ноги, стряхнул песок с одежды, облизнул соленые губы и поплелся за солдатом к танку.
– Лех, о чем они тебя спрашивали? – Всеволод поравнялся с колхозником…
– Кто мы и как мы сюда попали.
– Чего ты им сказал?
– Что-что, сказал, что мы на рыбалку ехали и заблудились.
– А они что сказали?
– Сказали, что у нас с мозгами не все порядке и что повезут нас в расположение части на допрос.
– И что теперь будет?
– Выяснять будут, кто мы и что мы и как мы на минном поле оказались. Чего ты так дрожишь? Не в гестапо же везут. Свои, разберутся и отпустят, здесь к русским хорошо относятся…
– А машина как же, что, мы ее здесь оставим?
– Нет, к танку на буксир прицепим и за собой по минному полю потащим. Ты можешь меня не доставать? Ты хоть понимаешь, что мы по минному полю с тобой сейчас идем… Чего ты остановился?
Услышав от Лехи то, что они идут по минам, скульптор застыл на одном месте, как в штаны наложил…
– Пошли, пошли, парень, не стой на месте – замерзнешь! Мины вон там и там. Вы двести метров до мин не доехали. Такого у нас еще не бывало, чтобы рыбаки на минное поле заехали. Здесь так нельзя. Здесь вам не Россия – здесь война!!! – Солдат похлопал скульптора по спине… Скульптор сдвинулся места.
Не прошло и двадцати минут, как небо придавило собой землю – небеса упали на землю. Небо утратило свой прежний и естественный небесный голубой цвет и наполнилось мрачно-серыми тонами. Поднялся ветер, раскаленный воздух перемешался с пылью, в одно мгновение температура подскочила на пятнадцать градусов. Вот-вот небо окончательно сольется с землей и расплющит танк, на броне которого оказались пацаны. Воздух окрасился в желто-красные тона.
