Раздался скрип о пол сдвинутого с места то ли стула, то ли кресла. Я заглянул в столовую. Скульптор к этому моменту самостоятельно встал с кресла и, придерживаясь одной рукой о стеночку, пошел в мою сторону. Пройдя на кухню, он облокотился на мое плечо, развернулся спиной к дивану и рухнул на него всем телом… Раздался оглушительный грохот. Все затряслось, и на какую-то долю секунды на кухне, совсем для меня неожиданно ни с того ни с сего, вспыхнул и сразу же погас свет…
– Осторожней, Сева!!! Ты так все углы посшибаешь! Аккуратнее! Дом спалишь и сам угоришь!
Я поставил на круглый стеклянный столик, стоявший рядом с диваном, тарелку с яичницей и сразу же обратил внимание на правую руку соседа, которая лежала на диване как плеть:
– Сева, ты сможешь сам кушать или тебя покормить? Попробуй, подними руку.
Всеволод напрягся, сморщил лицо, но его правая рука как лежала на диване, так и осталась на нем лежать. Он лишь смог, кое-как и едва, оторвать от дивана пальцы…
– Что, никак?
Всеволод молчал… Пришлось его кормить с рук. Сева открывал рот, а я ему вкладывал кусочек за кусочком сварганенную в спешке яичницу. В какой-то момент он поперхнулся… и у него встал комок в горле. Он покраснел, глаза вылезли наружу, он начал задыхаться. У скульптора никак не получалось откашляться, несмотря на то что я уже с силой долбил его ладонью по спине…
– Сев, дыши!!! Ты чего?!
Я круто испугался тогда, очень круто испугался… Но вскоре наш с вами герой кое-как откашлялся и задышал. Фу, отлегло… Как только скульптор внятно задышал, я задумался… Крепко задумался… Получалось так, что мой сосед вообще перестал разговаривать, он не мог произнести членораздельно ни единого слова. Мне показалось, что Всеволод вовсе и не пьяный. Даже пьяный он худо-бедно изъяснялся и что-то бормотал. Пока я об этом размышлял, Всеволод молча встал с кресла и, пошатываясь, прошел в спальню, где и упал в кровать… Нет, пьяный!!! Я сделал для себя однозначный вывод и поставил на пол, рядом с кроватью, чашку чая.
– Сев, я пошел домой, зайду вечером…
Всеволод молчал… Я приподнял его голову и поднес к его рту налитый в чашку чай. Он сделал пару глотков и прикрыл глаза… Вечером – ближе к ночи, часов в одиннадцать, я зашел к нему еще раз. Он лежал на кровати и молча смотрел в потолок… Я ушел домой… Но утром… Нет, но ночью!!!
Дело в том, что перед утром была ночь! А вот ночью?! Как только я ушел, Всеволод с трудом присел на кровать. Ему было плохо, его подташнивало, он не понимал, почему у него не получается что-либо сказать вслух. У него все плыло перед глазами и отнялась рука… Ему стало страшно… Он остался один посреди ночи, среди знакомого и незнакомого, посреди тайного и явного, меж двух противоречий, он узнавал одно и не узнавал другого… Он ничего не понимал и всего боялся, у него кругом шла голова. Он взял в свои руки телефон, он знал, что это за предмет, и знал, что по нему можно позвонить, но забыл, как им пользоваться – забыл кнопки и забыл цифры. Всеволод знал, что у него есть сосед, которого в случае чего можно позвать среди ночи, но не знал, как это сделать. Всеволод прекрасно знал, что в спальне можно зажечь свет, но забыл, как его включать. Он все еще знал предназначение отдельных предметов, но у него совершенно выпало из памяти то, как ими пользоваться. Он узнавал и то, и это, но не узнавал этого – ни в том, ни в этом…
Всеволод встал с кровати и попытался на ощупь сделать несколько шагов к двери из спальни, но не удержал равновесие. Попытался тут же ухватиться рукой за что-нибудь и… провалился в темноту… с грохотом рухнув на пол. Темза встала в боевую стойку… Скульптор встал на колени и пополз на карачках по направлению к выходу из дому. Темза навострила уши и переступила с одной ноги на другую. Сева кое-как дополз до входной двери, уцепился здоровой рукой за дверную ручку, приподнялся и встал на ноги. Толкнул дверь, вывалился из дому наружу, тут же потерял равновесие, шагнул раз-другой, пошатнулся и кубарем скатился с каменных ступенек вниз по лестнице.
Сева очнулся и приподнял голову. Он ничего не понимал, он не мог вспомнить, как он оказался здесь в такую темень, возле ступенек, ведущих в дом, и сколько времени он пролежал на тротуарной плитке. У него была до крови ободрана левая щека, так что свежая ссадина кровоточила, и чуть ли не до мяса свезена коленка… Темза сидела возле хозяина и облизывала ему рану на коленке. Всеволод, не чувствуя боли, прополз юзом два мера в сторону машины. Попробовал поднять правую руку вверх и уцепиться ей за дверную ручку, но не смог даже оторвать ее от тротуарной плитки. В ней, в этой руке, силы было ноль – ни единого миллиграмма. Тогда скульптор ухватился за дверцу все еще здоровой и годной к употреблению левой рукой. Он с силой дернул ее на себя – дверь не поддалась его усилию. Всеволод отпустил дверцу машины и перевернулся на спину. Собрался с силами, обратно перевернулся на живот и пополз в сторону лестницы, а дальше вверх по лестнице в сам дом. Скульптор полз до дому до утра, с короткими перерывами на отдых и забытье.
