Целый день, как на вулкане: то скульптор спит и я ухожу к себе, то возвращаюсь к нему через несколько часов и он либо все так же спит, либо ползает по полу, пытаясь встать на ноги. Я никак не могу взять себе в толк, трезв он или же пьян… При этом мне постоянно бросалось в глаза его перекошенное лицо и сильно удивляло то, что он не мог и слова вымолвить, он все время мычал.
За эти два дня я обзвонил всех, кого только можно и кого нельзя… В субботу, ближе к полудню, в деревню наконец-то приехал тот человек, которого скульптор с некоторых пор слушался беспрекословно и которого он боготворил и принимал чуть ли не за родную мать… Это была Анна Петровна Милосердова, четвертая по счету и теперь уже бывшая его жена.
Анна Петровна действовала в тот день необычайно расторопно и прытко, неожиданно для меня. Она без промедления вызвала спец-бригаду и повезла Севу в наркологию. Там-то ей и сказали, что у Всеволода Державина не что иное, как инсульт, и ему не место здесь, в наркологии. Еще через два часа в неврологическом отделении городской больницы ее уведомили в том, что у скульптора обширный ишемический инсульт левого полушария головного мозга и что неизвестно, выживет он вообще или нет. К этому времени Всеволод уже никого не узнавал и ничего не понимал… Он молча лежал с открытыми глазами, уставившись взглядом в потолок, не шевелился и не реагировал на внешние раздражители. Как то – звуки, людей, свет и прочее…
На следующее утро духовник скульптора отец Дмитрий прислал к нему в больницу священника. Священник, как мог, насколько это было возможно, соборовал, исповедовал и причастил его…
В тот же день, ближе к ночи, я собрал все свечи, которые были рассованы у меня в доме по разным его углам, и составил их в общую чашку. Выключил свет, в комнате сразу стало холодно и темно. Меня охватил озноб, и я начал пристукивать зубами друг о друга. Меня залихорадило. Щелкнул зажигалкой. Раз – второй щелкнул, на фитильке показался огонек, у меня блеснули глаза, посветлело – потеплело. Я подошел к чашке со свечами и поднес по очереди огонек к каждой свече, в комнате воцарился полумрак, запахло воском, свечи загорелись и заколыхались от моих вздохов и выдохов, дело пошло. Выставил чашку с горящими свечами пред иконой Божией Матери – той иконой, которую мне когда-то подарил сам же Сева. Выставил, перекрестился и вздохнул с сожалением о произошедшем. Встал на колени пред Царицей Небесной. Перекрестился… Преклонился… Перекрестился – быстрее прежнего… Все так же преклонился… Перекрестился и снова преклонился… и забубнил монотонно, почти беззвучно, вздыхая, сожалея и проглатывая вместе со слюной отдельные буквы и слова, пронося их через ум… и душу, так чтоб Господь услышал меня и не подвел…
– Скорый в заступлении един сый, Христе, скорое свыше покажи посещение страждущему рабу Твоему, и избави от недуг и горьких болезней, и воздвигни во еже пети Тя и славити непрестанно, молитвами Богородицы, едине Человеколюбче… На одре болезни лежащего и смертною раною уязвленного… Боже наш, и Тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь…
Я дочитал положенное мне на этот вечер. Встал с колен, сел в кресло. Свечи таяли на глазах. Вот-вот они погаснут и в моей душе воцарится мрак, и она покроется печалью. Но пока они горят, во мне теплится надежда на чудо.
Огоньки отбрасывали тень на всю комнату. Я обхватил лицо руками. В какой-то момент я забылся и перед моими глазами… всплыл Сева. Я вспомнил тот день и час, когда мы познакомились друг с другом… Вспомнил его улыбку, вспомнил тележку генеральскую, которую он мне тогда всучил вместе с колуном. Вспомнил его непосредственность в общении и его фантазерство, его вспыльчивость и ранимость, его гордость за свой род… и многое другое… и хорошее и плохое… Свечи догорели, в комнате стало темно и на душе не то что кошки, и мыши заскребли, как крысы мерзкие… И им, этим подлым тварям, счета не было. Вот-вот они обглодают мою душу до конца и я умру на веки вечные. Но запах… но запах воска не исчез вместе с потухшими свечами и покудова хранил себе остатки тепла, вернее воспоминания о нем – о тепле, в моем сердце. На смену вечерней майской прохладе постепенно приходила, пока наконец и не пришла, холодная, кромешная и злая ночь – крысиная.
