– Бабуль, я кушать хочу! – сидит на руках у дедушки, отца Саши, и сонно трет глаза. Видно, что сам не так давно проснулся. Саша стоит рядом, пытается сдержать зевок. Слушает отца и кивает практически на каждое слово. Уголок губ немного покалывает от недавнего поцелуя. Неосознанно касаюсь его кончиком пальцев, и Саша в этот момент поднимает голову и следит за моим движением. Секунда, и наши взгляды встречаются, каждый думает об одном и том же. И никто не знает, чем закончились бы эти гляделки, если бы не бодрый голос сына: – Ваш внук голоден!
Светлую макушку в зеленых зарослях я нахожу сразу. Ваня маячит среди деревьев, что-то тихо напевая себе под нос. Подхожу ближе и изо всех сил стараюсь ступать так, чтобы мальчик меня не заметил. Хочу подкрасться поближе и расслышать слова, узнать их. Знаю ведь, что завидь меня парнишка сразу, и все… замолчит. И ничего не скажет. И словечка из него не вытянешь потом. С детьми я нахожу общий язык на твердую тройку из пяти, но с этим парнем стараюсь. Все ж сын Филиппа, нужно наладить контакт. Молодой мачехой я становиться не собиралась, но, видимо, придется.
– Ты чего крадешься? – Я так и остаюсь стоять с поднятой над бревном ногой, когда парнишка задирает голову и смотрит на меня. – Отец послал? Из тебя такая себе помощница.
Ванька в отвращении корчит губы и отворачивается. Будто ему противно видеть меня, не то что рядышком стоять. Признаю, сама порой так поступала, но то, как ведет себя этот мальчуган, выводит даже меня из себя!
– Помощь не нужна. Сам справлюсь, – ворчит и наклоняется, снова пропадая с глаз.
Подхожу ближе, уже иду своим обычным шагом, не пытаясь ступать аккуратнее. В зарослях, которыми оказываются какие-то ягодные кусты, прячется небольшое поле ароматной клубники. Теперь, подойдя ближе, я это замечаю. Мальчишка склоняется над очередным кустом и со всей заботой и осторожностью снимает спелые ягоды, складывает их в миску. А Салем семенит следом за ним, вертит пушистым хвостом и глядит на меня своими глазенками.
– Ван… – Мальчишка задирает голову, но рук с ягод не убирает. Хмурится, и я продолжаю: – То есть Иван Филиппович, может, давай нормально общаться? Чего мы как чужие?
– А мы еще не породнились.
– Я говорю это к тому, что нам, так или иначе, нужно будет чаще видеться. И неужели ты хочешь ссориться со мной каждый раз, когда увидишь?
– Мы не будем с вами, тетя, часто видеться. В конце августа я к матери уеду, а там отца только на Новый год да на день рождения увижу. Так что не бойтесь. Можете окучивать его хоть до посинения, только зря. Ничего у вас не получится. Не вы первая мне тут сказки про чужих и родных рассказываете. И не последняя, – выпрямляется во весь рост, и тут я понимаю, какой же мальчишка высокий для своих… сколько там ему? Десять? – А теперь идите в дом, тетя, комары грызут.
И все. Снова наклоняется и больше на меня не то что взгляд не поднимает, даже не говорит ничего. Ну и ладно!
Возвращаюсь во двор и сажусь у кухни на скамейку, ножку на ножку закидываю и руки на груди скрещиваю. Повторяю слова мальчишки еще раз и хмурюсь, так обидно становится не то за себя, не то за него. Да, я знала, что у Филиппа далеко не первая. Он ведь вон какой, но чтобы не последняя… Тут я из кожи вон вылезу, но последней стану. Только я, и точка. И если ради этого мне нужно будет отца с сыном помирить и с матерью второго видеться, то ничего, справлюсь.
– Ты чего тут сидишь? – Филипп появляется неожиданно. Несет на плече скрученный шланг, руки в грязи, как и ноги, даже на щеке небольшой след. Выглядит так просто, будто не его за двором дорогая машина стоит и не у него квартира огромная в новом жилом комплексе. Такой контраст.
Не удержавшись, достаю из кармана шорт телефон и снимаю его. Делаю один кадр, но до того красивый. Филипп стоит ко мне спиной, склонившись над чем-то. Сверху раскинулись листья винограда, и насыщенно-синие кисти висят, а за кадром лает соседский пес, звенит цепью. Его лай подхватывают другие собаки, и вот вся деревушка погрязла в громком вое. Под лампочкой, которую включил Филипп, летают мотыльки и комары. Один так и норовит цапнуть меня за щеку, приходится отмахиваться. В огороде шумит вода, видимо, Ваня что-то поливает, и что-то шебуршит, наверное, Салем где-то лазит. Закрываю глаза и, заслушавшись звуками, откидываю голову. Становится так хорошо и спокойно, что ничего толком и не хочется больше. Только сидеть и слушать вечернюю музыку природы.
Раскрываю рот, чтобы спросить о том, что так сильно тревожит, но не успеваю. С огорода возвращается Ваня, держит в руках миску спелой, красной и ароматной клубники. Его галоши, бабуля когда-то в таких тоже ходила, все в грязи, ноги мокрые. Следом за мальчишкой снова идет Салем, будто его верный страж.
– Ешьте!
